Надсада - Николай Зарубин

— Настоящий, — утвердительно кивнул Белов, наслаждаясь произведенным его словами впечатлением.

— И где ж ты его взял?

— Тут, в одной деревеньке, у знакомого старика: остался еще с Гражданской войны. И несколько лент с патронами к нему. Старику он достался от его отца, а мужики в Сибири всегда были прижимистые, бережливые, упаковали пулемет в промасленную тряпицу, так что действует безотказно.

— Зачем же он тебе, против кого воевать? — продолжала спрашивать.

— Воевать, Люда, я ни с кем не собираюсь, а вот защитить себя и своих близких от всякой двуногой твари надо уметь. Ведь в тайге не зверь опасен, пусть даже самый матерый, самый сильный, самый хищный. В тайге нет никого опасней человека, который пришел сюда с недобрыми намерениями. У нас здесь бывали случаи, когда убивали за кусок хлеба, за какой-нибудь десяток шкурок соболя, за оружейный припас, за возможность некоторое время выживать за счет гибели другого. Такое — сплошь и рядом. У нас здесь в разных местах стоят лиственичные кресты погибшим охотникам, промысловикам, солдатам. Напимер, был такой случай. Шел солдат с войны в дальнее урочище, где проживали его родичи, и встретился с лихим человечком. Вот ночью тот лихой человечек и убил служивого. Представляешь? На фронте, где смерть поджидала солдата на каждом шагу, он не погиб, а пал ни за грош, не дойдя до дома и всего-то несколько верст. И тому несчастному солдату поставлен крест.

— А я думала, что тайга — пустая и ничего здесь такого не происходит. И чему происходить, если пространства — необозримые, места свободного — вдосталь. Живи себе в свое удовольствие. Это в больших городах люди толкают друг друга, стараясь высвободить себе местечко поуютнее и поденежней. Правда, я сама никого не толкала, и как-то само собой сложилось, что и мне местечко нашлось. Может, все дело в том, что я никому не завидовала?

— Может быть, — отозвался Белов, которому впервые в жизни так легко и хорошо было просто быть рядом с любимой женщиной, говорить вроде бы и ни о чем, но в то же время о самом важном и самом нужном. Брести вот так, без всякой определенной цели, и желать прикосновения руки, плеча, ловить взгляд карих глаз, прислушиваться к тонким интонациям голоса, который за короткое время со дня их знакомства стал для него чуть ли не самым дорогим на свете. — Места в тайге действительно много, и люди здесь селились, основывая заимки, хутора, целые деревни. И я не знаю, кому помешали эти поселения: в шестидесятых, начале семидесятых годов людей вынудиди покинуть насиженные места. Последний житель деревни Ангаул Карнаухов, насколько я знаю, съехал в 1972 году.

— Чем же они здесь занимались?

— Основное занятие — охота, еще — рыбалка. Но и хлеб сеяли, держали скотину. Трудно жили, но вольно. Сильные были люди — на таких и стояла держава.

Владимир топил баньку, Людмила пребывала тут же, пыталась помогать, и выходило это у нее неловко, но мило. Она то и дело смеялась, он улыбался, и так они дожили до вечера, когда в чистой кедровой баньке поселился удивительный дух из всех присущих тайге запахов.

Между делом Белов сходил к лабазу, в подвал, достал вяленой сохатины, сала, каких-то солений, брусники, картошки, которую чистила уже Людмила. Наблюдать, как это она делает, было приятно, и он старался подойти к ней с такой стороны, чтобы она его не видела и не смущалась, а он мог спокойно наблюдать. К удивлению Белова, Людмила все делала ловко и правильно — всему этому ее научила мать, Леокадия Петровна.

В просторном доме было все устроено так, что сразу чувствовалось, что здесь живет охотник. На полу лежала большая шкура медведя, на стенах висели рога сохатых и две-три картины на охотничьи сюжеты. Большая русская печь была аккуратно обелена, с устроенными наверху полатями.

Посередине стоял круглый, старинной работы, стол с приставленными к нему табуретками. Здесь же имелось две кровати — обе деревянные. Имелся и телевизор, а на крыше Людмила приметила чашу спутниковой антенны — значит, хозяин не оторван от прочего большого мира.

«Вероятно, есть небольшая электростанция», — отметила про себя, так как с подобным уже встречалась, бывая на разных горных базах в нечастых поездках с друзьями. Конечно, ей приходилось сидеть у костра, ночевать в палатке, но то, с чем она сталкивалась ранее, казалось ей теперь чем-то игрушечным, придуманным, неестественным. Здесь же в нее входило нечто первозданное, большое, всепоглощающее и завораживающее. Она вдруг вспомнила некогда читанные у писателя Валентина Распутина слова о том, что в мире нет ничего такого, что можно было бы поставить рядом с Сибирью. Тогда она просто прочитала и не придала значения словам коренного сибиряка, решив про себя, что каждый кулик хвалит свое болото. Теперь же не могла не отметить точности определения известного литератора. Охотничье-промысловая база Владимира Белова с ее внешним и внутренним обустройством — это было нечто иное, чем все те базы, на которых она бывала прежде, где все устроено для отдыха и развлечений. И сам Владимир Белов мало походил на приехавшего сюда праздного гуляку, чтобы порасслабиться и поразвлечься. Так же, как и он, она исподволь с удовольствием наблюдала, как он носит в баню воду, дрова, растапливает печь, складывает корешок к корешку пихтовые лапки для веников и увязывает их в пучок. Как растапливает печь уже в доме, собирает продукты, попутно что-то говорит ей, и она согласно кивает головой.

И вот они уже в бане. И для Людмилы это уже совершенно новое испытание — испытание счастьем быть рядом с любимым человеком.

Последний вернисаж Николаю Белову не принес удовлетворения, и не потому, что закончился для него так трагически. Хаос и делячество в экономике, желание отдельных кланов пригрести как можно больше из накопленного предыдущими поколениями, повальное неисполнение принимаемых в стране законов в полной мере отразились и на культуре, вылившись в те тусовки, где разросшийся как на дрожжах так называемый шоу-бизнес правил бал повсеместно, охватывая коммерциализованное телевидение, театры, филармонии и даже допотопные клубы, каких в советское время было в изобилии в глухой провинции. Подлинное искусство было отодвинуто на задворки, и только самые яркие личности, приобретшие в недалеком прошлом громкие имена международного уровня, продолжали барахтаться, пытаясь заявить о себе через все тот же телеящик.

Картинами художника не заинтересовались ни отечественные коллекционеры, ни существующие абы как областные и столичные художественные галереи. Несколько полотен приобрели вездесущие иностранцы, и хотя это были деньги немалые, большая часть из них ушла на организацию вернисажа, оставшаяся — на лечение и лекарства: в столичной больнице надо было за все и всем платить — врачу, медсестре, нянечке — за системы, уколы, процедуры и так далее. В доме Николая Белова не осталось и гроша, и жена его, Людмила, искренне пожалела, что не воспользовалась предложением свекра Данилы Афанасьевича принять помощь еще тогда, когда он предложил ее в свой приезд в Москву.