Честь самурая - Эйдзи Ёсикава

— Курам на смех такое войско, — сказал один из соратников Токугавы с явным разочарованием, хотя Иэясу, напротив, ничуть не казался обескураженным.

Начался военный совет. По мере поступления все новых и новых донесений многие военачальники Токугавы и командиры Оды все настойчивее предлагали временно отступить в Окадзаки.

Только Иэясу непреклонно стремился к тому, на что уже решился, — к битве.

— Враг вторгся на нашу землю, попрал ее, а мы безропотно отступим, не выпустив в него ни единой стрелы? Ни за что!

К северу от Хамамацу располагалось высокое плато длиною в три ри и шириною в два. Оно называлось Микатагахара.

На рассвете двадцать второго войско Иэясу вышло из Хамамацу и заняло позиции в северной части плато. Армия Токугавы и Оды ждали появления войска Такэды.

Взошло солнце, но небо сразу же покрылось облаками. Над сухой каменистой возвышенностью мирно пролетела одинокая птица. А внизу, словно тени птиц, то и дело сновали в сухой траве лазутчики из обоих войск. Этим утром войско Сингэна переправилось через Тэнрю и поднялось на плато. Чуть за полдень оно дошло до Саигадани.

По всему войску прокатился приказ остановиться. Оямада Нобусигэ и другие военачальники подъехали к Сингэну, чтобы вместе с ним тщательно изучить расположение вражеской армии, с которой им уже вскоре предстояло столкнуться лоб в лоб. После недолгого размышления Сингэн оставил один полк про запас в Саигадани, а остальное войско продолжило, как и было задумано, движение по Микатагахаре.

По пути находилась деревня Иваибэ. Передовой отряд войска уже вошел в нее. Более чем двадцатитысячное войско растянулось такой длинной колонной, что из головы ее нельзя было увидеть хвоста, даже привстав на стременах.

Сингэн, однако же, оглянулся и сказал окружавшим его соратникам:

— Что-то происходит у нас в арьергарде!

Все принялись вглядываться в даль, застланную желтой пылью. Судя по всему, арьергард подвергся вражеской атаке.

— Наших, должно быть, окружили!

— А их там всего две или три тысячи! В окружении их всех уничтожат!

Лошади, пригнув головы, стремились подальше от того места, откуда доносился тревожный шум. Но военачальники не могли не волноваться за своих соратников. Крепко вцепившись в поводья, они беспокойно переглядывались. Сингэн молчал. Произошло то, чего они и опасались, их товарищей окружили и убивали одного за другим, в сущности, у них на глазах, только вдали от них, за густой завесой пыли.

Наверняка у многих оставались в арьергарде сыновья, отцы или братья. И не только у вассалов и военачальников, окружавших Сингэна. Продолжая марш, все воины, до последнего пехотинца, постоянно оглядывались назад, туда, где происходила битва.

Проскакав вдоль колонны, к Сингэну подъехал Оямада Нобусигэ. Голос его звучал крайне возбужденно и был слышен многим. Он говорил не слезая с коня:

— Мой господин. Никогда нам больше не предоставится такого случая — вырезать сразу десять тысяч вражеских воинов. Я только что говорил с лазутчиками, которым удалось сосчитать войско, обрушившееся на наш арьергард. Их отряды выстроены перевернутым клином. На первый взгляд огромная армия, но уже во втором ряду воинов намного меньше, а в третьем — еще меньше, а центр у Иэясу и вовсе состоит из нескольких десятков человек. Вдобавок ко всему в отрядах нет никакого порядка, и ясно, что воинам Оды неохота воевать за Токугаву. Если, мой господин, вы воспользуетесь этим случаем и обрушитесь на них, победа наверняка останется за нами.

Выслушав это, Сингэн еще раз посмотрел назад, а затем приказал нескольким лазутчикам проверить донесение Нобусигэ.

По его голосу Нобусигэ понял, что отъезжать от князя теперь не стоит, и придержал коня.

Лазутчики ринулись исполнять приказ. Было известно, что вражеское войско куда малочисленней, чем у Такэды, и хотя Нобусигэ не мог не оценить осторожности Сингэна, не решившегося развернуть армию без подтверждения полученных сведений, ему самому не терпелось ввязаться в схватку — как и его коню, не понимающему, почему это вдруг его вынудили остановиться.

Удача на войне молниеносно приходит и исчезает столь же молниеносно.

Лазутчики вернулись с докладом.

— Наши наблюдения полностью совпадают со всем, что доложил Оямада Нобусигэ. Такую благоприятную возможность послало нам само Небо!

И вот загремел голос Сингэна. Он раздавал команды направо и налево, белое перо на его шлеме колыхалось. Запела сигнальная раковина. Двадцать тысяч воинов внимали ее звуку, покатившемуся от первых до последних рядов. Земля задрожала, когда воинский строй начал разворачиваться в обратном направлении. На какое-то время войско будто бы пришло в полный беспорядок, но вот оно уже перестроилось «рыбой» и под барабанный бой устремилось навстречу войску Токугавы.

Иэясу с невольным восторгом наблюдал, как стремительно движется войско Сингэна и как точно оно выполняет приказы своего полководца.

— Если мне суждено дожить до его лет, — сказал он, — хотел бы я хоть раз получить под начало такое большое войско и распорядиться им с тем же искусством. Я не могу желать смерти такому прекрасному военачальнику, и даже предложи кто-нибудь сию минуту отравить его, мне бы это было не в радость.

Полководческое искусство Сингэна воистину потрясло его противников. Сражения служили подмостками, на которых проявлялся его редкостный дар. Его многоопытные военачальники и отважные воины украшали своих коней, оружие и знамена, чтобы с честью перейти в иной мир. Сингэн словно разом спустил с руки стаю в десятки тысяч охотничьих соколов.

Не останавливаясь ни на мгновение, армия Такэды сблизилась с противником настолько, что уже можно было разглядеть лица вражеских воинов. Войско Токугавы развернулось, как огромное колесо, и встало перед неприятелем живой человеческой стеной.

Пыль, которую подняли оба войска, застила небеса. Только острия копий блестели в наступившей мгле под лучами закатного солнца. Полки копьеносцев из Каи и из Микавы вышли на передовую и встали лицом друг к другу. Стоило одному полку разразиться боевым кличем, как противник эхом вторил ему. Когда тучи пыли осели, воины смогли наконец разглядеть друг друга, но расстояние между противниками оставалось еще значительным. Никто не выходил из строя, ощерившегося рядами копий.

В такие мгновения даже самые отважные воины не могут не испытывать страха. Человек не лишается воли: дрожь бьет его лишь потому, что он прощается с обычной жизнью и начинает жить по законам битвы. Но этих секунд хватает, чтобы волосы встали дыбом.

Для провинции в состоянии войны жизнь воина ничем не ценнее жизни крестьянина или мастерового: в случае поражения погибают все. И те, кто существуют сами по себе, не заботясь о судьбах родины, ничтожны, как грязь, которая прилипает к телу, их гибель для страны ничуть не больше, чем для человека утрата одной-единственной ресницы.

Но встреча с врагом лицом к лицу всегда ужасна. Небо и земля темнеют даже в полдень, ты не видишь того, что разворачивается прямо перед глазами, не можешь ни рвануться вперед, ни податься назад, ты словно бы зачарован сплошной линией еще неокровавленных наконечников копий.

И тому, у кого хватало мужества в такие мгновения первым выйти из строя соратников, присваивали звание Первого Копья. Удостоенный звания Первого Копья вызывал восхищение у тысяч воинов из обоих лагерей. Но сделать этот первый шаг было невероятно тяжело.

И вот один из воинов решился шагнуть вперед.

— Като Куродзи из клана Токугава — Первое Копье! — выкрикнул кто-то из самураев.

Облаченный в простые доспехи, Като был самый обыкновенный самурай из клана Токугава, до сих пор никому не известный.

Из рядов Токугавы выступил второй самурай.

— Младший брат Куродзи, Гэндзиро — Второе Копье!

А старший уже ввязался в схватку и скрылся в гуще боя.

— Я Второе Копье! Я младший брат Като Куродзи! Эй вы, презренные насекомые, берегитесь!

Гэндзиро несколько раз ударил копьем в живую стену вражеского войска.

Воин из клана Такэда вышел навстречу ему, осыпал его оскорблениями и ударил копьем. Гэндзиро упал, но успел ухватиться за вражеское копье, скользнувшее по нагрудному панцирю, и с проклятиями вскочил на ноги.

К этому времени и другие воины Токугавы поспешили ему на помощь, но и копьеносцы Такэды в свою очередь ринулись в бой — словно схлестнулись две волны, несущие в белой пене кровь, оружие и доспехи. Поверженный наземь, затоптанный своими же товарищами и конскими копытами, Гэндзиро воззвал к брату. Не переставая кричать, он поднялся на четвереньки, ухитрился схватить какого-то воина Такэды за ноги и повалить его рядом с собой. Мгновенно оседлав противника, он отрубил ему голову и отшвырнул ее прочь. После этого его уже никто не видел.