Мой ангел злой, моя любовь… - Марина Струк

Анна услышала первые выстрелы, стоя на коленях перед святым распятием. Сначала не разобралась, что это за звуки такие — частые, едва слышные через толщину стен храма. Только потом поняла, что слышит залпы из ружей, быстро поднялась на ноги, спешно завершив молитву. Но их храма не вышла — у самых дверей ее остановил Алексий, толкнул с удивительной для юнца силой за створку двери, спрятав ее от взглядов французов, что уже въезжали во двор церкви. Анна в щель увидела, как к ним торопятся отец и иерей, недовольные подобным осквернением святого места.

— Что вам угодно, сударь? — обратился к командиру отряда, подъехавшему вплотную к нему, Шепелев, уворачиваясь от лошади, которую направили на него, желая сбить с ног. Из села доносились выстрелы и редкие крики, улюлюканье французов, крик скота и птицы. Теперь и до них дошли фуражиры с подкреплением в виде отряда шевележеров, теперь и Милорадово досталась участь многих сел и деревень в округе, с легким испугом за судьбы домашних подумал Михаил Львович, в отчаянье прикусывая губу от собственного бессилия.

— Мне угодно взглянуть в ваши лживые глаза, — ответил ему лейтенант Лажье, снова направляя в его сторону лошадь, заставляя отступить на пару шагов назад. — И, возможно, отрезать ваш лживый язык, сударь!

— По какому праву вы позволяете себе говорить со мной в подобном тоне? — холодно спросил в ответ на это Михаил Львович, стараясь не показать этому наглому улану ни единого чувства из тех, что метались в его душе ныне. И не смотреть в темноту церкви через распахнутые двери, кляня себя за то, что взял Анну с собой.

— Полагаю, что по праву победителя, — Лажье снова толкнул Шепелева лошадью. — И по праву обманутого вами.

По знаку лейтенанта к ногам Михаила Львовича два улана подтащили за руки женщину без платья, только в сорочке и корсете, дрожащую от холода и страха, бросили наземь, прямо в октябрьскую холодную грязь. Отец Иоанн бросился к несчастной, склонился над ней, и та прижалась к нему, целуя его руки, прося о прощении вполголоса.

— Ваша, полагаю? — изогнул бровь Лажье, указывая на женщину. — Из ваших людей. Вы отменно выучили ее нашему языку, мое почтение вам за то. Она-то и рассказала и об отряде, который вы снарядили против Великой армии, и о продовольствии, которое отдаете им. Вы — изменник, сударь! А с изменниками, как вы знаете, разговор короток!

— Простите меня, барин, — метнулась к Шепелеву женщина, некогда одна из ведущих актрис его театра, сбежавшая при наступлении французов из усадьбы, а ныне просто несчастная, брошенная на произвол судьбы тем, кому доверила не только свое сердце и тело. Она думала заслужить расположение офицера, доказать свою любовь ему, а он предал ее, привез сюда, стремясь совершить свою личную месть и выслужиться перед начальством.

— Простите меня, — целовала она руки своему хозяину, побелевшему лицом при словах француза и тех криках, что доносились из села. Не успели уйти в леса, не скрылись от сабель и пуль французских женщины и дети…

— Обыскать их! — отдал короткий приказ Лажье, и те самые два улана тут же принялись за его выполнение, несмотря на сопротивление священника и Шепелева. Анна зажала ладонью рот, когда заметила, как ударили отца Иоанна рукоятью сабли, чтобы унять его сопротивление, сорвали с него серебряное распятие. Крепостная актриса, пользуясь суматохой, отползла в сторону, чтобы после скрыться от французов в храме, пробежала мимо пономаря и Анны, не обратив на них внимания, и бросилась с размаху на колени перед Святым Крестом.

— Что здесь происходит? — раздался громкий голос, и Анна едва не упала от облегчения, нахлынувшего на нее при этих словах. Лозинский! Он непременно поможет, как сделал это более седмицы назад. О, только бы он помог! Анна с такой силой сжала руки, что даже костяшки побелели от напряжения.

— Что за бойня творится в селе? Вы потеряли разум, господин лейтенант? На какое расположение населения вы надеетесь после? — Лозинский знал о правилах схизмы, потому оставил коня за оградой, подошел пешим, встал на равном расстоянии от француза и от Шепелева, напрасно ловившего взгляд его ныне, стараясь умолить глазами на защиту той, что пряталась ныне в церкви.

— А, господин капитан! — спешился и Лажье, встал подле Лозинского, разворачивая бумагу, что нашли у священника. — Нет нужды в его расположении более. Ибо изменников не терпят за своей спиной! Вот поглядите, сделайте милость, что творилось в этих землях. И, позволю себе заметить, прямо у вас перед глазами! Черт меня побери, если это не тайники! — а потом вдруг замер, глядя на одну из строчек письма с начертанным в нем планом расположения хлебных ям, полез в седельную суму и развернул иную бумагу, уже перепачканную и изрядно помятую. — Я так и знал! Так и знал! Каналья! Он был у меня в руках! В руках! Денис Давыдофф! Смотрите, капитан, смотрите… вот оно очередное свидетельство измены! И откровенной лжи, позволю себе заметить, сударь, — почти прошипел в конце своей речи француз, разъяренный той неудачной охотой на знаменитого предводителя одного из отрядов, что орудовали в тылу французской армии. За его голову была назначена неслыханная награда золотом, и она была почти у него, Анри-Марии Лажье, в руках тогда!

То, что случилось потом, для Анны промелькнуло в один миг. Вот улан вдруг достает саблю из ножен на поясе, лезвие которой так красиво блеснуло в редком луче осеннего солнца. Вот он делает замах, а ее отец как-то странно поднимает голову, обжигая француза презрительным взглядом. Руку француза перехватывает правой по привычке, раненной рукой Лозинский, морщась от боли, тут же ударившей в плечо, но не удерживает ее, и сабля опускается на грудь и плечо Шепелева. И Михаил Львович падает в грязь, даже возгласа не издав.

Анна даже не поняла, как оказалась там, на церковном дворе. Только-только стояла за створкой двери, и вот уже ее держит, обхватив за талию, Лозинский, оттаскивая от Лажье, что-то кричащего в лицо ей, воющей в голос, выставившей в его сторону руки со скрюченными пальцами, будто когти птицы.

— Я убью вас! Я клянусь! Убью! — громко рычал почти ей в ухо Влодзимир, пытаясь отгородить Анну, спрятать за спину от наступающего на них француза, сломить ее сопротивление, унять ее невиданную для женщины силу. Закричал тонким голосом Алексий, бросившийся следом за Анной на лейтенанта, и смолк тут же, упав наземь, когда острая сабля рубанула его по голове.

А потом и вовсе все смешалось для Анны — звуки, видения перед глазами. Громко звучали выстрелы карабинов, крики и женский визг, тонкий пороховой дымок наполнили двор церкви. Люди в мундирах и крестьянских армяках отчаянно бились в этой туманной пелене саблями, прикладами ружей, серпами и вилами, а то и просто рогатинами. И их было столько, что у Анны даже замелькало все перед глазами, закружилась голова. А Лозинский все тащил ее, кричащую, в сторону церкви, желая укрыться там, в ее темноте, от того побоища, что творилось в тот момент на храмовом дворе. И только распростертое тело на земле, которое, как мог, укрывал своей спиной отец Иоанн, словно крылами накрыв его рукавами рясы, видела ныне Анна, только его…