Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

а вот наши шкуры, толстовские, все будут в дырках великих…

С воплями кинулся старец к умирающей Екатерине I.

— Что мне теперь счастье и что мне несчастье? — сказал он. — Но вы, ваше величество, должны понять, какой удар ожидает ваших наследников… Вижу топор, занесенный над головой детей наших и над моей головой — тоже!

— Не кричи, Андреич, — отвечала императрица. — Я уже слово дала Алексашке: пущай дочку свою за Петра выдает… Мне все едино помирать вскорости, вы сами и решайте…

За шесть дней до ее кончины Меншиков объявил, что в покои Екатерины I больше никого не впустит, даже если в него будут стрелять. Екатерина I, целиком ему подчинившись, подписала указ об аресте Толстого и его конфидентов. Сколько людей отправил Толстой на тот свет, а теперь и сам попался.

— Для меня, — заявил он судьям, — все в этом мире давно постыло, и считаю свою участь более счастливою, нежели участь тех, кто будет после меня проживать…

Вместе с сыном его отправили на Соловки, где заточили в подземную темницу — без света. Там они куску хлеба радовались. В возрасте 84 лет Толстой умер в день 30 января 1729 года. Но перед смертью ему выпала горькая доля — выкопать могилу для своего сына, который скончался раньше отца.

Так закончилась эта яркая, грубая, сочная и удивительно сложная жизнь. Надгробная плита над прахом сохранила от давних времен лишь два слова: «Граф Петр…» — и все!

Лев Толстой задумал роман о жизни Петра I, в котором главным героем стал бы его пращур. «Если Бог даст, — писал он тетке, — я нынешнее лето хочу съездить в Соловки». На Соловецкие острова он не поехал, а роман забросил.

Позднее и сам признавался в неудаче:

— Трудно проникнуть в души тогдашних людей — до того они не похожи на нас… Царь Петр был для меня очень далек!

«Императрикс» — слово звериное

Время Анны Иоанновны, будь оно трижды проклято…

Чиновник костромской консистории, Семен Косогоров (волосом сив, на затылке косица, вроде мышиного хвостика, на лбу бородавка — отмета Божия), с утра пораньше строчил перышком. Мутно оплывала свеча в лубяном стакане. За окном светлело. В прихожей, со стороны входной лестницы, копились просители и челобитчики — попы да дьяконы, монахи да псаломщики.

— Эй, — позвал. — Кто нуждит за дверьми? Войди до меня…

Вошел священник уездный. В полушубке, ниже которого ряска по полу волоклась — старенькая. Низко кланялся консисторскому. На стол горшочек с медком ставил. Затем и гуся предъявил. Косогоров липовый медок на палец брал и с пальца задумчиво пробовал — вкусен ли? Гуся презентованного держал за шею рукою властною, огузок ему прощупывая, — жирен ли? И гуся того с горшком под стол себе укладывал, где уже немало даров скопилось.

Спрашивал:

— Кою нужду до власти духовной имеешь? И как зовешься?

На что отвечал ему священник так-то:

— Зовусь я Алексеем, по батюшке Васильевым. Нужды до власти не имею по смиренности характера, от кляуз дабы подалее. Но прошу тебя, господин ласковый, ссуди ты меня бумагой для писания. Совсем плохо в деревне — негде бумажки взять.

— Бумажка, — намекнул Косогоров, — ныне в красных сапожках бегает. А… много ль тебе листиков? И на што бумага?

— По нежности душевной, — признался Алексей Васильевич, — имею обык такой — вирши да песни в народе сбирать. Для того и тужусь по бумажке, чтобы охота моя к тому не ослаблялась. Ибо на память трудно надеяться: с годами всех песен не упомнить…

Косогоров вдруг обрадовался, говоря Васильеву:

— Друг ты мой! Я и сам до песен разных охоч. Много ль их у тебя собрано? Канты какие новые не ведаешь ли? Священник тут же (по памяти) один кант ему начертал:

Да здравствует днесь императрикс Анна, На престол седша увенчанна. Восприимем с радости полные стаканы, Восплещем громко и руками, Заскачем весело ногами, Мы — верные гражданы… То-то есть прямая царица! То-то бодра императрица!

— Чьи вирши столь усладительны? — возрадовался Косогоров.

— Того не упомню. С десятых рук переписывал…

И священник, добыв бумажки, отъехал на приход свой — в провинцию. А консисторский чин вирши новые решил в тетрадку перебелить, дабы затем по праздникам распевать их — жене в радость, а детишкам в назидание. Поскреб перо об загривок сивый, через дверь крикнул просителям, что никого более сей день принимать не станет. Начал он первый стих пером выводить и сразу споткнулся на слове «ИМПЕРАТРИКС».

— Нет ли худа тут? — заробел Косогоров. — Слово какое-то звериное… Может, зложелательство в титле этом?

И — заболел. Думал, на печи лежа: «Уж не подослан ли сей Васильев из Тайной канцелярии? Нарочито со словом звериным, чтобы меня, бедного, в сомнение привесть. Может, пока я тут на печке валяюсь, враги-то не дремлют…» На службу не ходил, предчуя гоненья и пытки великие. От страха стал водку кушать. Потом в горячке на улицы выбежал и заорал:

— Ведаю за собою «слово и дело» государево! Берите меня…

По законам тогдашним всех, кто «слово и дело» кричал, отводили под арест. Вспомнил тут Косогоров мудрость народную, коя гласила, что доводчику — первый кнут, но было поздно…

Из-под кнута, весь в крови, он показал палачам:

— К слову «императрикс» непричастен! А ведает о нем священник Алексей Васильев, злодейски на титул царицы умысливший…

Взяли из деревни любителя фольклора, стали его пытать.

— Слово «императрикс», — отвечал Васильев, — не