Легенда об Уленшпигеле - Шарль Костер

И злосчастное крестьянство, и удрученные горожане — все ждали, когда же наконец придет храбрый и надежный вождь и поведет их в бой за свободу.

И они говорили между собой:

— Где же эти высокие особы, подписавшие Соглашение, объединившиеся якобы для пользы отечества? Зачем же эти двуличные люди заключали так называемый «священный» союз? Затем, чтобы немедленно его расторгнуть? Для чего понадобились все эти шумные сборища? Только для того, чтобы навлечь гнев короля, а потом снова разбрестись? Но ведь так поступают последние трусы и предатели. Если б все эти крупнопоместные и мелкопоместные дворяне, — а их там было пятьсот человек, — заключили меж собой истинно братский союз, они сумели бы нас защитить от извергов-испанцев. Но они, подобно Эгмонту и Горну, пожертвовали благом Бельгии ради своего собственного блага.

— Ой, беда! — говорил народ. — К нам пожаловал честолюбивый красавец дон Хуан — он враг Филиппа, но еще более ярый враг нашей родины. Он ставленник папы и свой собственный. Дворянство и духовенство предали нас.

Дворянство и духовенство только играют в войну. На стенах домов в Генте и Брюсселе, на мачтах кораблей, принадлежащих Гёзам, можно прочитать имена изменников — полководцев и комендантов крепостей: имя графа де Лидекерне, сдавшего без боя свой замок дону Хуану; льежского профоса, собиравшегося продать город дону Хуану; господ Арсхота{208}, Мансфельда{209}, Берлеймона, Рассенхина{210}; имена членов Государственного совета — правителя Фрисландии Жоржа де Лалена{211} и главнокомандующего Росиньоля, эмиссара дона Хуана, кровавого посредника между Филиппом и Хауреги{212}, покушавшимся, но неудачно, на жизнь принца Оранского; имя архиепископа Камбрейского, намеревавшегося впустить испанцев в Камбре; имена антверпенских иезуитов, предложивших Генеральным штатам три бочки золота, то есть два миллиона флоринов, за то, чтобы не разрушать замок в Антверпене и сдать его целехоньким дону Хуану; имя епископа Льежского; имена католических «златоустов», клеветавших на патриотов; епископа Утрехтского, которому горожане предложили выбрать какое-нибудь другое место для плетения сети измены, и названия нищенствующих орденов, ливших воду на мельницу дона Хуана. Жители Хертогенбоса прибили к позорному столбу имя кармелитского монаха Пьера, который при поддержке епископа и прочего духовенства чуть было не сдал город дону Хуану.

Жители Дуэ не повесили in effigie[67] ректора местного университета, державшего сторону испанцев. Зато на кораблях Гёзов болтались куклы, на груди у которых были написаны имена монахов, настоятелей монастырей и прелатов, а также имена тысячи восьмисот богатых монахинь и монастырок из Малинской обители бегинок, чьи пожертвования тратились палачами, терзавшими их родину, на то, чтобы объедаться, рядиться и красоваться.

И еще на этих куклах, на этих позорных столбах можно было прочитать имена предателей — коменданта крепости Филиппвиль маркиза д’Арро, разбазаривавшего боевые и съестные припасы, для того чтобы под предлогом их нехватки сдать потом крепость врагу; имя Бельвера, который сдал Лимбург, хотя город мог держаться еще восемь месяцев; имя председателя высшего совета Фландрии, председателей Брюггского и Малинского магистратов, с нетерпением ждавших дона Хуана; имена членов Гельдернской счетной палаты, закрытой за измену; имена членов Брабантского совета, должностных лиц из герцогской канцелярии, членов тайного и финансового совета при герцоге; имена Мененского наместника и бургомистра, а равно и тех злодеев, которые пропустили две тысячи французов, шедших грабить соседнее графство Артуа.

— Ой, беда! — говорили между собой горожане. — Герцога Анжуйского теперь отсюда не выкуришь. Мечтает стать королем. Видели, как он вступал в Монс — низкорослый, толстозадый, носатый, желтолицый, криворотый? Наследный этот принц склонен к противоестественной любви, и, дабы сочетать в его титуле женственность с мужественностью, о нем говорят за глаза: «Ее высочество герцог Анжуйский».

Уленшпигель долго о чем-то думал. Потом запел:

Небо синеет, солнце сияет;Крепом обвейте знамена,Крепом — эфесы шпаг;Все украшения спрячьте,К стене зеркала поверните;Я песню ною о Смерти,Пою о предателях песню{213}.

Они наступили ногой на животИ на горло краям горделивым:Брабанту, Фландрии, Люксембургу,Артуа, Геннегау, Антверпену.Попы и дворяне — предатели.Их привлекает нажива.Пою о предателях песню.

Повсюду враги мародерствуют,Испанец ворвался в Антверпен{214},А начальники и прелатыРазъезжают по улицам города,Одетые в шелк и золото,Их пьяные рожи лоснятся,Подлость их обличая.

Милостью их инквизицияВосторжествует снова,И новые ТительманыЗа ересь вновь арестуютГлухонемых.Пою о предателях песню.

А вы, презренные трусы,Подписавшие Соглашенье,Прокляты будьте навеки!Вас в бою не увидишь:Как воронье, вы стремитесьИспанцам вослед.Бей в барабан скорби!

Край бельгийский, грядущееТебе не дарует прощеньяЗа то, что, вооруженный,Себя ты позволил грабить.Помедли с приходом, грядущее.Вон из кожи лезут предатели:С каждым днем их все больше,Они захватили все должности,И мелкому крупный — подмога.

Они сговорилисьБорьбе помешатьРаздорами и нерадением,Предательскими уловками.Зеркала затяните крепом,Крепом — эфесы шпаг.Пою о предателях песню.

Они объявляют мятежникамиИспанцев{215} и «недовольных»,Им помогать запрещают,Давать им ночлег и пищу,Порох и пули свинцовые.Если же те попадутсяИ дрожат в ожиданье веревки,Их сразу отпустят на волю.

«Вставай!» — говорят брюссельцы,«Вставай!» — говорят гентцыИ весь бельгийский народ.Хотят вас на растерзаньеОтдать королю и папе,Папе, который на ФландриюКрестовый поход снарядил.

Идут хапуги продажныеНа запах крови —Скопища псов,Змей и гиен.Напиваться и жрать им хочется.Бедная наша родинаДля разрухи и смерти созрела.

Это не дон Хуан,Который вовсю трудилсяЗа Фарнезе, любимчика папского{216},А те, кого одарила тыПочестями и золотом,Кто жен твоих исповедовал,Твоих дочерей и сынов!Они тебя наземь бросили,Нож острый к горлу приставили,А нож — у испанца в руке.Они над тобой издевались,Чествуя принца Оранского,Когда он приехал в Брюссель{217}.Когда над каналом вечеромВзлетали огни потешные,Взрывались, трещали весело,И плыли ладьи триумфальные.И рябило в глазах от ковров и картин, —Разыгрывалась, о Бельгия,История Иосифа,Которого братья продали.

Монах, видя, что его не останавливают, стал все выше задирать нос. А моряки и солдаты, чтобы раздразнить его, ругали божью матерь, святых, издевались над католическими обрядами.

Монах неистовствовал и изливал на них потоки брани.

— Да, да! — вопил он. — Я попал в вертеп к Гёзам! Да, да, вот они где, окаянные враги отечества! А еще говорят, что инквизитор, святой человек, много их сжег! Какое там много! Кого-кого, а этих отвратительных червей развелось предовольно. Да, да, на прекрасных славных кораблях его величества, прежде сверкавших чистотой, кишмя кишат черви-Гёзы, да, да, зловонные черви! Да, да, все это именно черви, грязные, вонючие, мерзкие черви — и певун-капитан, и повар с его поганым пузом, и все остальные с богомерзкими их полумесяцами. Когда король с помощью артиллерии начнет надраивать свои корабли, то, дабы истребить эту ужасную, гнусную зловонную заразу, ему придется истратить более ста тысяч флоринов на порох и ядра. Да, да, все вы рождены на ложе Люциферовой супруги, осужденной жить с сатаной среди червивых стен, под червивым пологом, на червивой подстилке. Да, да, от этого омерзительного сожительства и произошли Гёзы. И я на вас плюю!

Послушав такие речи, Гёзы наконец сказали:

— Чего мы церемонимся с этим дармоедом? Он все время ругает нас на все корки. Повесим его — и вся недолга!