Дыхание земли - Роксана Гедеон

– Все образуется, – прошептала я.

– Я уверена, мадам. Но все-таки, пока докторов нет, я, наверное, побегу в деревню.

– Зачем?

– За повитухой. Вы же знаете, какая она целительница.

– Она? Она такая неграмотная, грубая, мне кажется, она может навредить Жану!

– У нас нет выбора, милочка. Надобно воспользоваться ее услугами.

В десять часов утра явилась повитуха – вовсе не такая страшная, как я себе представляла. Это была очень аккуратная женщина лет шестидесяти с полотняным мешочком у пояса. Волосы ее покрывал обычный бретонский чепец; скрученный в трубку у самого лба и спускавшийся до плеч. Крестьянка бегло оглядела Жана.

– Это, вероятно, сильная простуда и лихорадка, – сказала она по-бретонски. – Это опасно, ваше сиятельство.

– В каком он состоянии? Как он выглядит, по-вашему?

– Я знавала людей, которые выглядели хуже. Но, по правде говоря, мадам, он выглядит плохо.

Ее спокойный, невозмутимый тон раздражал меня. Я резко спросила:

– Вы можете помочь?

– Могу. Но все в руках Божьих, ваше сиятельство.

Не выходя из комнаты, тут же, на огне камина, она стала готовить в горшочке какой-то отвар и высыпала в воду травы, находившиеся в ее мешочке. В комнате запахло, как на лугу весной, и это, честно говоря, слегка освежило воздух. Раньше я боялась открывать окно, чтобы проветрить комнату. Я была суеверна, а когда дело касалось Жана, то особенно суеверна, и знала предания бретонцев о том, что смерть не может проникнуть в дом, если заперты все окна.

– Это снадобье придаст ему сил и прогонит злых кельтских духов, – сказала бретонка. – А еще надобно положить нож под подушку – это облегчает боль.

Честно говоря, все это казалось мне сущей чепухой, но я сама ничего не могла предложить, поэтому пошла и принесла нож. Не вмешиваясь в дела бретонки, я молча смотрела, как она поит Жана своим отваром. Потом она сказала, что нужно пустить мальчику кровь, ведь бывают случаи, когда с плохой кровью выходит и сама болезнь. Я не протестовала, только просила ее быть осторожной. Впрочем, как я увидела, делать кровопускание она умела не хуже доктора.

– Ну, вот, – сказала она, закончив шептать свои заклинания и отдавая Маргарите миску с кровью. – Теперь пускай ребенок немного полежит.

– А что дальше? – спросила я, сама не замечая, что говорю по-бретонски.

– А дальше его нужно кормить.

– Но он же не хочет… Он отталкивает меня!

– Ему нужно есть. Без еды он умрет.

Повитуха ушла, сказав, что все остальное не в ее власти. У меня осталось еще немного отвара – его нужно было дать мальчику вечером. Обеспокоенная, я снова села на краешек постели сына. Мне казалось, после всех этих процедур ему стало легче. По крайней мере, внешне он стал спокойнее и не метался так, как раньше. Но меня пугала его смертельная бледность – видимо, следствие кровопускания. И дышал он так же тяжело и прерывисто, как прежде. Может быть, даже еще тяжелее.

Маргарита принесла мне чашку горячего бульона. Приподняв ребенка вместе с подушкой, я влила ему в рот одну ложку, другую, третью. Он глотнул, но его лицо исказила такая страшная гримаса боли, что я просто окаменела. Он открыл глаза. Его блуждающий, отсутствующий взгляд остановился на мне.

– Ма, – прошептал он одними губами. По крайней мере, звука его голоса я не услышала.

– Я здесь, сокровище мое! – проговорила я, чувствуя, что вот-вот слезы хлынут из глаз. Я сдерживалась из последних сил. – Что ты хочешь? Скажи, мой милый. Я все сделаю, все!

– Я хочу пить, ма. Холодной, холодной воды…

Я готова была исполнить его желание, но вспомнила о словах повитухи. Прижимая к себе Жана, я прошептала, осыпая его лицо десятками нежных поцелуев:

– Пожалуйста, дитя мое, соберись с силами. Тебе нужно поесть. Совсем немного – несколько ложек! Ты должен есть, чтобы поправиться… А потом я дам тебе воды столько, сколько ты хочешь.

Он кивнул. Ему удалось проглотить пять или шесть ложек бульона, но потом лицо его снова исказилось, он застонал и его вырвало всем, что он только что съел. Мы с Маргаритой принялись за уборку, переменили простыни. Я протерла Жана теплой губкой и сменила его белье. Мне было страшно дотрагиваться до его тела – так он был горяч. Мы снова положили ему в ноги кирпич и снова укутали, но он, нетерпеливо отбрасывая одеяла, почти бессознательно прошептал:

– Пить! Ма, воды, пожалуйста!

Сломя голову я бросилась за тем, что он просил. Жан выпил целых две кружки, и его снова вырвало. После этого, к счастью, жажда немного отступила и он снова забылся. Он словно спал, дыша очень трудно и прерывисто. Казалось, что-то душит его, сдавливает легкие и горло. Губы у него были сухие, как пергамент. Я в ужасе посмотрела на Маргариту.

– Сейчас не время отчаиваться, мадам! – произнесла она резко.

– Да, но… Послушай, я умру, если с ним что-то случится!

– Вы не умрете. А уж о мальчике так и не думайте. Он не такой слабый, как вам кажется. Помните, каким он был задирой?

– Был?

Горло мне сжали спазмы, и на этот раз я не смогла сдержать слез. Уткнувшись лицом в сложенные на коленях руки, я зарыдала – беззвучно и отчаянно, раздавленная горем, которое на меня навалилось. В памяти всплывали все проделки Жана, его шалости; я слышала его голос – он был мне дороже всех голосов на свете… Мне вспомнилась наша встреча летом 1793 года, когда я, наконец, после долгих блужданий по бретонским дорогам отыскала своего сына. Он бросился убегать от меня – босой, взъерошенный. Мне тогда казалось, что счастливее меня нет никого на свете. Я снова была рядом с Жанно!

Но нет – ни тогда, ни сейчас я не ценила своего счастья так, как надо было. Я бранила Жана. Я часто оставляла его одного. Я так редко рассказывала ему сказки на ночь, считая, что он уже не малыш, а между тем он был еще маленький и нуждался в ласке. Я не дала ему того, что могла дать, не выразила полностью всего, что было в сердце. Я отдала его в коллеж, в чужие руки. Я проклинала сейчас себя за это. Надо было дорожить каждой минутой, проведенной с сыном, а я препоручила его совершенно посторонним людям.

А тот его побег? А то, как он принес мне розу из теплицы и просил прощения? Я вспомнила, как он просил меня купить ему костюм для верховой езды. Это была его самая большая мечта: научиться ездить верхом. Ну что мне стоило исполнить его просьбу? Я говорила, что он еще мал, и быстро забывала о его словах. А теперь… теперь…

Это последнее воспоминание сломило меня. Я заплакала навзрыд, понимая, что ничего, абсолютно ничего не могу изменить. Упав на колени перед постелью сына, прижимая его горячую руку к лицу, я задыхалась от слез, с отчаянием замечая, что мальчика все это уже не трогает.