Кологривский волок - Юрий Бородкин

Паводок оказался дружным: в одну ночь с грохотом пронесло лед, и Песома неукротимо взыграла, захлестнув луга с остатками сена около стожаров. Напор воды был настолько велик, что там, где река скатывается по каменистым Портомоям в Шумилиху и с разбега упирается в песчаную осыпь, она пробила новое русло, спрямляя свой путь. Пока, в половодье, оставалась проточной и прежняя излука, но ей уже была уготована участь старицы.

В один из таких весенних дней Сергей Карпухин вышел из дому не в спецовке, как обычно, направляясь на работу в Ильинское, а в костюме, что сразу привлекло внимание соседа Павла Евсеночкина. Тот с нескрываемым любопытством приблизился, спросил, подержавшись за козырек кепки:

— Куда это при таком параде?

— В партию собираюсь вступать — собрание сегодня.

Павел поприщурился, скосив на него глаза. Не поверил.

— Полно-ка выдумывать-то!

Сергея оскорбило не само сомнение, а пренебрежительность тона, которым оно было высказано.

— Что, или не гожусь?

— Може, и годишься, да без тебя большевики обойдутся, — вроде бы шуткой отделался Евсеночкин.

— Без меня не обойдутся, — не потому что был в этом уверен, а наперекор подковыристому соседу ответил Сергей. — Сам Ерофеев рекомендацию дал.

— Мы вот, к примеру сказать, и без того не хуже людей век прожили. Что ты думаешь, оне, партейные-то, лучше работают али меньше вино пьют? Про Ерофеева не скажу, а возьми Охапкина: колхоз пропил, теперь в сельпе вином окатывается.

— Охапкин — это пережиток, — определил Сергей.

— Как хошь считай, только он всю жизнь в начальстве ходит. Ну-ну, валяй, ваше дело молодое, обнадежливое.

Себе на уме мужик. Пощипывает рыжий подбородок, затаенно ухмыляется, как будто уличил тебя в какой-то глупости. Поговорить с таким пять минут, словно паутиной облепит — на весь день испортишь себе настроение. И Сергей засомневался: может быть, и правда в партии достаточно народу и без него? Хватает людей с образованием, не то что рядовых механизаторов. Если бы Ерофеев не предложил ему написать заявление, он бы и не осмелился это сделать. «Дернуло встретиться с чертом гнусавым! — сердито думал он о Евсеночкине. — Только и знает, что критику наводить. Впрочем, чего его слушать-то: сам всегда пятится от колхозной работы».

На партсобрании, пока обсуждался первый вопрос о задачах на период весенне-полевых работ, Сергею все еще не давали покоя слова Евсеночкина «без тебя обойдутся», занозой торчавшие в мозгу. И почему-то сделалось совестно, когда стали зачитывать его короткую биографию, в которой, кроме службы во флоте, все было чересчур обыденно: перечень мест работы.

Парторг Доронин впервые вел собрание по приему в партию, с заметным волнением перебирал листки, обдумывая, с чего начать.

— Как видите, товарищи, биография трудовая, вполне соответствует, — сбивчиво говорил он. — Парторганизация наша молодая, поскольку мы недавно отпочковались от МТС, думаю, пора пополнять ее. Карпухина все вы хорошо знаете, он человек здешний. Прошу высказываться.

То ли не привыкли говорить, то ли потому что все, что можно было сказать о Сергее, было сказано в автобиографии и рекомендациях, только возникла пауза. Первым поднялся Ерофеев. Он всегда был аккуратен в одежде, а сегодня пришел на собрание в выходном коричневом костюме. Говорил не спеша, веско:

— Я хочу добавить несколько слов к тому, что написал в рекомендации. Действительно, Сергей Карпухин у всех у нас на виду, он является одним из лучших механизаторов колхоза, работает примерно: если поручил ему какое-то дело, можно быть спокойным, исполнит. На днях окончил школу механизации Геннадий Носков, немалая в этом заслуга его, Сергея, потому что он прошлым летом дал хорошую практическую подготовку парню. Добрый пример. Голосую обеими руками за то, чтобы принять Карпухина в партию. Не сомневаюсь, доверие наше он оправдает: надежный человек.

— Правильно говорит Степан Данилович, у Карпухина есть чувство ответственности за общественное, колхозное, — поддержал агроном Саша Лазарев. — Если он пашет или сеет, можно не проверять — никаких огрехов не будет. И работает так, что понукать не приходится. Многим из нас далеко до такой сознательности.

— Кто еще желает выступить? — приободрившись, спросил Доронин. — Может быть, Иван Васильевич? — остановил он взгляд на Михалеве. — Так сказать, от лица механизаторов.

Михалев заелозил на стуле, не зная, куда деть свои лопатистые ладони, зажал их между коленок. Лицо его приняло напряженное выражение, лоб собрался в гармошку.

— Ну, это самое, чего я могу сказать про Сергея? С душой он работает; живет хоть и далековато, а утром в мастерские приходит раньше нас, ильинских. Технику любит и знает назубок: я почти всю жись в мэтээсе, так что вижу, у кого какая хватка. Много говорить нечего, знаем мы его с детства — еще парнишкой в коренники впрягался на любой колхозной работе. В общем, это самое, годится в партию.

— Минуточку, граждане-товарищи! Хочу задать вопрос Карпухину, в некотором роде касаемый политики. — Все заулыбались, но Афанасий Белобоков не обратил на это ни малейшего внимания, с педагогической придирчивостью уставился на Сергея, движимый потребностью возражать. — Сколько штатов входит в Америку?

Сбитый с толку неожиданным вопросом, Сергей смутился. Ему подсказывали ошибочную цифру: не помогли даже институтские знания Саши Лазарева. Белобоков, довольный тем, что поставил в тупик не только Сергея, а все собрание, невозмутимо протирал платком очки, время от времени осматривая на свет стекла.

— Не сорок восемь и не сорок девять, а теперь уж все пятьдесят, — наконец изрек он. — Та-ак… Скажи-ка, кто президент в Индонезии?

— Да какое это имеет значение? — не выдержал Сергей.

— Имеет. Если вступаешь в партию, должен интересоваться международным вопросом. Газеты выписываешь?

— Районку, «Сельскую жизнь», еще «Крестьянку».

— Вот видишь, газеты получаешь, а не читаешь, — наставлял Белобоков.

— Некогда читать-то.

«Демагог доморощенный! Устроил политэкзамен парню», — подумал Ерофеев и, чтобы выручить Сергея, сказал:

— Есть предложение перейти к голосованию.

Голосование оказалось единогласным. Никто всерьез вопросы Белобокова не принимал, они только позабавили собрание, и все-таки самолюбие Сергея было затронуто: подрезал, старый краснобай, не зря его называют в селе ходячей газетой. Придется и ему, Сергею, заглядывать в них почаще, чтобы знать, что происходит за деревенской околицей.

С чувством душевного облегчения возвращался он в Шумилине. Очень хотелось ему в этот момент снова повстречать Евсеночкина, а еще лучше, послушал бы тот, что говорилось на собрании.

Большак уже начал просыхать, поля освободились от снега, он хоронился кое-где по оврагам да в лесах. В бороздах за щетиной стерни поблескивали лужи, земля отогревалась, млела под вешним солнцем; воздух был острый, бередливый, как прохладный морс.

Домой Сергей сразу не пошел, направился за гумна к реке, чтобы побыть одному, успокоить мысли, глядя на полноводную Песому, на подсиненный марью бор. Река вобралась в берега, гнали сплав, и сплавщики как раз появились веселой ватагой на том берегу, ожидая обычный в этом месте затор: подивились и обрадовались тому, что река пробила себе прямой ход, освободив их от большого аврала. Крикнули, словно бы забавляясь:

— Какая деревня?

— Шумилино.

— А че тихо, шуму не слыхать?

— Вас не хватает.

— Мы хоть счас переплывем. Магазин есть? Нет. Тогда не имеет смысла.

Позубоскалили, вскинули на плечи багры и, оставив после себя дымное облако от курева, тронулись дальше вниз по берегу. И Сергею захотелось так же беззаботно пойти с ними, в который уж раз побеспокоила мысль о том, что один он остался среди стариков в деревне, с непонятным упорством держит оборону на этом шумилинском угоре. Вряд ли удержать, потому что на глазах убывает деревня. А Ильинское строится, там заманчиво белеют новые сосновые срубы и шиферные крыши: не только река, но и жизнь пошла по иному руслу. Глядя на оставшуюся в стороне излуку, он представлял, как совсем остановится в ней вода и покроется круглыми листьями кувшинок, как заведутся в ней медлительные караси — старица. И, еще раз осмысливая нынешний день, он с благодарностью думал о людях, сказавших на собрании добрые слова о нем, и надеялся оправдать их доверие.

Тихие заводи для таких, как Евсеночкин, а ему пристало держаться стрежневого течения.

Еще холодил воздух запах талого снега, доносимый из бора, еще голы были занесенные илом береговые ивняки и ольховники, но на припеке по угору кой-где начала проклевываться нетерпеливая травка, за дорогой, прямо к насыпи приплескивала робкая зелень озими.