Святая Земля. Путешествие по библейским местам - Генри Мортон

Любой другой объект по цвету отличается от того, что видишь в Петре. Дело в том, что цвет скал меняется в зависимости от освещения. Есть участки, окрашенные в глубокий красный цвет, другие — терракотовые, а кое-где песчаник неоднороден и представляет собой полосатую структуру красного, синего, белого и зеленого оттенков. Эти прожилки прорезаны арабами, которые выбирали породу разного цвета и наполняли бутылочки, которые продают посетителям. Они насыпают некоторое количество белого песка, добавляют красный, зеленый, синий и желтый, стараясь сделать так, чтобы материал не смешивался между собой и границы были четкими; к сожалению, они используют обычно пустые бутылки из-под джина, которые настолько уродливы, что покупают их лишь немногие туристы.

После утомительного дня, в течение которого я влезал в пустые гробницы и храмы, обследовал «возвышенные места Ваала», было очень приятно сидеть в долине и наблюдать за тем, как гаснут последние лучи солнца на самых высоких вершинах восточных гор. Мысленно можно было нарисовать картину Петры в разгар ее славы, большого города с мощеными дорогами и амфитеатром на склоне, с караванами из Индии и из Египта, которые медленно проходили по ущелью Сик; но мысли мои все время обращались к ключевым пунктам, доминирующим над городом: призрачным красным ступеням, что ведут к «возвышенным местам».

Утром я поднялся на гору, известную как Эд-Дейр. На ее вершине находится вырезанный из мягкого камня римский храм, всего на 83 фута ниже собора Св. Павла в Лондоне. Это колоссальное здание на горе, расположенное на четыре тысячи футов выше уровня моря, пустое и заброшенное, перед которым на нескольких акрах растет пшеница, поражает при первой встрече. Возникает ощущение, что жители Петры не были обыкновенными людьми и не могли казаться таковыми и своим современникам.

С вершины открывался прекрасный вид на пик Гор, на вершине которого видно мусульманское святилище над могилой Аарона. Туда не допускают никого, кроме мусульман. Мне сказали, что если бы я попытался подняться туда, меня бы зарезали или застрелили. Время от времени христиане — с помощью взятки или благодаря силе оружия — совершают восхождение на Гор и проходят к могиле; там нет ничего, кроме каменного кенотафа, прикрытого пыльным зеленым стягом.

Пока я глядел на пик Гор — длинный зубчатый фрагмент хребта, поднимающегося к небу, окруженный более низкими конусовидными вершинами, — мой востроглазый проводник, одержимый идеей подстрелить голубя, насторожился и, словно кот, подкрался к краю скалы, приподняв ружье. Я подумал, что он собирается пальнуть в очередного голубя. Но, к моему удивлению, снизу появился шлем цвета хаки, типичный для представителя Арабского легиона, а за ним возникло над обрывом смуглое, покрытое потом лицо. Полицейский поднялся к нам, подошел ближе, тяжело переводя дыхание, щелкнул шпорами, отсалютовал и передал мне — телеграмму! Адрес был такой: «Мортону, Петра». Я был просто ошарашен. Если и есть на свете место, куда, по моим понятиям, телеграмма никак дойти не могла, так это окрестности пика Гор. Разрывая конверт, я думал о пути, который проделал человек, доставивший мне эту депешу. Рано утром он выехал верхом из деревни Эльджи, преодолел ущелье Сик, прибыл в лагерь, выяснил мой маршрут на сегодня (о котором я, как иностранный путешественник, и здесь должен был докладывать управляющему лагерем), а потом поднялся на гору, чтобы найти меня. Телеграмма была от всемогущего в этой стране Пик-паши, он сообщал, что я должен немедленно возвращаться, поскольку меня приглашают в Амман на арабский пир. Никто в Трансиордании не оспаривает распоряжений Пик-паши, так что я спустился с горы и свернул мой визит в Петру, на который никому не хватило бы менее недели или дней десяти.

Управляющий лагерем сказал, что я не успею пересечь пустыню до наступления ночи. Я задумался о бесконечном тягостном пути, о дикости черного базальта, о песчаном горизонте и понял, что с готовностью согласился бы с ним. Однако я сел на лошадь и меньше чем через час ехал по ущелью Сик, а восемь часов спустя, полумертвый от усталости, покрытый пылью, как раз к наступлению темноты прибыл в Амман.

Я был рад вернуться как раз к пиру, устроенному в мою честь. Не явиться было бы вопиющим нарушением правил приличия.

Оказалось, что племя расположилось на горе, на некотором расстоянии от Аммана. Там уже стояло десять черных шатров из козьей шерсти. Шейх и два его сына ждали нас на границе своей территории. Они были обаятельными и вежливыми, у бедуинов вообще очень приятные манеры; глава племени представил мне своих сыновей. Они коснулись лба и груди — типичное арабское приветствие.

Мы прошли к шатру шейха, украшенному цветными лоскутами. Сели, скрестив ноги. Все мужчины племени стояли вокруг шатра, глядя на нас. Внутрь зашли только шейх и его два сына, они исполняли роль хозяев.

Меня предупредили, что блюдо будет подано одно на всех, и я должен есть правой рукой, поскольку левая считается нечистой и использовать ее за трапезой — ужасное варварство.

Однако я оказался совершенно не готов к размерам блюда, так как это был огромный медный котел, который внесли в шатер десять человек. Он был больше старинной ванны, а внутри находились две вареные овцы.

Животных зарезали утром, освежевали и приготовили с рисом. На вершине пирамиды горячего мяса красовались две головы с открытыми челюстями, которые демонстрировали зубы и, полагаю, доказывали молодость и нежность барашков. Головы были тщательно обмотаны курдюком.

Два человека приблизились к этому пугающему угощению с чашками горячего, очень желтого расплавленного масла. Они полили им пищу в котле, и с этого момента блюдо было готово.

Я закатал правый рукав и, как почетный гость, первым зачерпнул еду. Горячее масло обожгло пальцы. Выяснилось, что единственный способ извлечь нечто съедобное — порыться пальцем в массе баранины и подцепить кусок. Тот, что извлек я, был изрядного размера. Я съел его как можно быстрее, так как у бедуинов считается невежливым есть мясо медленно. Вы должны показывать, что очень голодны.

Мясо было великолепным, но масло оказалось тошнотворным и чересчур обильным. Я наблюдал за остальными и заметил, что, съев кусок мяса, они тут же черпали пригоршню риса, скатав его в шарик, который быстро отправляли в рот.

Мне не удалось бы повторить их ловкий трюк, я просто зачерпнул рис и отжал из него расплавленное масло, так что оно потекло у меня между пальцев, вызывая отвращение, граничившее с тошнотой, но все же я съел комок риса. Хвостовой жир, который попался мне при следующей попытке отщипнуть кусок, был невероятно вкусным, по вкусу немного напоминающим костный мозг.