Самая страшная книга 2014-2025 - Ирина Владимировна Скидневская

Да ни за что. Он же видел, какая она на самом деле.

Где-то подвох, но в чем? Макс вгляделся в глубину канала. Вода с тихим плеском просачивалась между изумрудными лампами. Невинно. Спокойно. Мертво. Запомнив каждый сгусток жижи, каждую липкую волосину, сброшенную на сооружениях выше. Вода помнила все. Она… она теперь неживая.

Внешняя чистота – обман. Не может быть, чтобы бурлящий вонючий кошмар прошел бесследно.

Макс поежился. По затылку вниз поползли ледяные мурашки. Ему почудилось, что зеленый свет приобрел зловещий оттенок. Из канала потянуло кладбищенской сыростью.

То здесь, то там в потоке вихрились темные, слишком темные для чистой воды водовороты. Макс отпрянул.

– Пацан, айда шмотки выдам и подмогнешь мне. – Голос Костяна эхом отразился вокруг.

Макс беззвучно выругался и отскочил, стряхивая морок.

Тучи затянули небо. Поблекший солнечный свет не принес облегчения.

Домой он приходил ночевать – выпадал из душа сразу на диван, слабо дергал пяткой, подтягивая на ноги плед, и отрубался. Бабушкины ходики оглушающе тикали, но он не слышал. Расстелить постель сил не было.

А утром не хватало моральных сил отсыпаться – вскакивал ни свет ни заря. Какое спать, если Денис Никитич очередной кустарный ремонт затеял, каждые руки на счету, а Макс здорово навострился паять, клепать, копать и, разнообразия ради, чертить.

Не на компе, конечно. Нет. На выдранном из протокола какого-то совещания листке, слюнявым карандашом.

В карманах спецовок таились неиссякаемые запасы карандашей – сточенных, коротких, местами погрызенных. Максу казалось, что они там самозарождались, причем сразу надкусанные.

Ему звонил кто-то из приятелей, «ВКонтакте» и «Ватсап» пугали гроздьями непрочитанных сообщений. Макс не открывал их от греха – засекут, что был онлайн и не ответил, накидают в пять раз больше писем. Матерных.

Он что-то ел по утрам, пока в кастрюлю не вытряхнулись шелушки от овсянки. Он плюнул и перешел на завтраки в столовой на очистных. Постоянный, как сырость, запах тлена смущать почти перестал.

Денис Никитич велел поработать на каждом сооружении, кроме приемной камеры, той, на ремонте. Облако пара над ней, как над бассейном, поднималось все выше. Ветер разносил едкую морось над территорией.

А ведь такой дождик не улучшит цвет лица. В нем вся таблица Менделеева и наглядные образцы из справочника ядов. Ах да, и содержимое унитазов со всего города.

Денис Никитич пропадал с Костяном в здании камеры. У Макса руки чесались пробраться следом, разведать секреты, но он сдерживался.

Денис Никитич показал, где произошел «несчастный случай».

Ничего страшного, открытый бетонный канал и почти чистая вода – желтоватая, с запашком, но прозрачная. Лера не выплыла – задохнулась в потоке. Запаниковала, что затянет в трубу в конце канала, – и наглоталась воды раньше.

Ничего страшного.

Лера погибла – он давно это знал. Видел ее в морге, где витал тот же запах, – сладковатый, душный, привычный.

Ничего страшного.

Он повторял себе это снова и снова, но не помнил зачем. А, неважно. Важно то, что происходит прямо сейчас.

Например, сдохла автоматика в отделении решеток, где фильтровался крупный мусор. Макс полчаса граблями сгребал с них фантики, скрученные женские колготки, презервативы и пучки волос. Сгребал и часто сглатывал, загоняя обратно в желудок рвоту. Не помогло.

Согнувшись над унитазом, задыхаясь от спазмов в желудке, он придумал схему кустарной автоматики. Набросал обгрызенным карандашом, приволок Денису Никитичу. Тот пожал ему руку. И отправил под руководством Костяна монтировать чудо бюджетной инженерной мысли.

Денис Никитич хвалил. Денис Никитич предложил постоянную работу после универа, а пока – на полставки. Когда решетки заработали снова, он показал Максу свое «место для медитации».

В семь утра позвал на холм, посмотреть, как розовое небо отражается в озерах-отстойниках.

Денис Никитич глядел вверх – на рассвет, а краски неба тускнели в его зрачках. Глаза были выцветшие, серые.

Как у Леры, когда она стала реже и реже приходить домой.

Какого цвета у Леры глаза? Макс схватился за телефон, листая фото. Они же снимались вдвоем, где-то были селфи… Где они? У Леры светлые волосы, нежные маленькие руки – он целовал ей пальчики.

Лера утонула.

Как можно утонуть в канале два метра глубиной, у всех на виду? Почему никто не помог?

Макс судорожно листал фото. Трубы, протечки, колодцы, чертежи, золотой рассвет над отстойниками… «Галерея» – две тысячи картинок. Требуется очистить дополнительно объем памяти…

Он все удалил.

Удалил Леру. Внутренности сжались в комок. Макс рухнул на колени. Бугор глины больно врезался в колено. Макс растер пальцами подорожник, вдохнул аромат – травяной, свежий, чистый.

Капля упала на щеку – и еще одна, и снова. Колючая морось посыпалась сверху, покрывая газон вокруг. Морось пахла тленом и затхлостью. Макс зажмурился.

Затрещала рация.

– Молодой, сгоняй на подстанцию. Дай запасную мощность на приемную камеру. – Заскрежетали помехи, донеслось приглушенное: – Блин! Жизнь продам за новый насос. Чтоб они сдохли, жмоты…

Земля низко гудела. Внизу, под корешками и червяками, в бетонных клетках билась вода – глухо, неотвратимо, безжалостно.

Ей здесь не нравилось – не нравилось нигде в ходах, построенных сбившимися в кучу частицами ее самой. Эти ходячие сгустки сновали повсюду – нелепые и чужие. Что-то сливали в нее, облучали, смеялись, бултыхались внутри – но не растворялись.

Неправильные. Хотелось разорвать их и вернуть в свободный поток.

Но они раз за разом ускользали.

Она текла по шероховатому, по скользкому и твердому, по гладкому с заклепками, о которые цеплялась, и копила ярость. Запоминала чужую боль, злобу, ненависть – о, она хорошо знала, как это выглядит в виде частиц.

Она текла и перестраивалась, выцветая, теряя память о том, какой была она-частица и она-волна когда-то – до шероховатого и до гладкого с заклепками, о которые цепляешься. До всего.

До ходячих частиц ее самой, которые построили шероховатое и твердое и которых так трудно разодрать. Зато обратно они сами не слипались. Да, на их место приходили новые, но не сразу. Когда-нибудь ходячие сгустки закончатся – наверняка.

Она умела ждать. Она текла и перестраивалась внутри себя, запоминая, что цель – разорвать. Уничтожить побольше ходячих сгустков, ведь любая частица хочет на волю. Эти, сбившись в кучу, не понимают. Теряют цель.

Она поможет. Когда-нибудь разорвет все нелепые ходячие сгустки и освободит саму себя, заключенную в них.

И, может, тогда она вспомнит.

Вспомнит что-то важное, которое было до… До? До всего.