Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

нам не хозяин. Он просто посредник, надсмотрщик, он получает свой процент от всего, что мы за день наработаем. С этих денег он нас кормит, одевает, лечит и на ночь устраивает. Остальное идет хозяину… Ну и что, станет он свое кровное тратить, чтобы Калу от смерти спасти? А на хрена ему! Умрет и умрет, он ни гроша на этом не потеряет… — Уинтроу смотрел на него с ужасом и непониманием, и мужчина скривился: — Глупость я сделал, позвав тебя. Думал, раз молодой, может, сердце ещё есть!.. Тьфу. Надо было мне сразу понять по твоему одеянию, что никакой помощи не дождусь… — И он вдруг схватил Уинтроу за плечо. Пальцы у него были железные. — Давай живо молись, не то, клянусь, я тебе ключицу сломаю! Мне терять нечего!..

— Оставь угрозы, они не нужны, — ровным голосом ответил Уинтроу, стараясь не выдать испуга. — Я служу Са. Я исполню свой долг.

Невольник с презрением толкнул его наземь перед женщиной:

— Ну так исполняй побыстрее!

Он смотрел мимо Уинтроу, лицо у него было каменное. Надсмотрщик и наниматель продолжали увлеченно торговаться. Наниматель стоял к рабам спиной, человек же с дубинкой — лицом. Он смеялся какой-то шуточке клиента («Ха! Ха! Ха!» — так могла бы смеяться заводная кукла), но в улыбке участвовал только рот, а крепко сжатый кулак и, более того, тяжелый взгляд, то и дело устремляемый на подопечных, весьма красноречиво свидетельствовали: горе тому из рабов, кто помешает торговаться. Другой рукой он постукивал дубинкой себя по бедру.

— Я… здесь не следует торопиться, — предупредил Уинтроу, уже стоя перед женщиной на коленях и пытаясь обрести должное сосредоточение.

Вместо ответа Кала, шатаясь, приподнялась, и он увидел: все её ноги были в крови. Кровь пропитала даже землю в том месте, где она сидела. Ножные кандалы были черны от кровяных сгустков.

— Лем… — жалобно позвала она.

Мужчина быстро шагнул к ней, обнял, поддержал. Кала тяжело повисла у него на руках. С каждым вздохом у неё вырывался стон.

— Придется поторопиться! — мрачно сказал Лем.

Делать нечего, Уинтроу опустил предварительные молитвы. Не стал он и произносить слова утешения, долженствующие приготовить её тело и душу. Он просто встал перед ней и протянул руки. Коснулся пальцами сторон её шеи, и каждый палец нашел предназначенную для него точку.

— Это не смерть, — сказал Уинтроу женщине. — Я лишь освобождаю тебя от забот бренного мира, дабы твоя душа возмогла без помех уйти в высшие сферы. Согласна ли ты?

Она безмолвно кивнула.

Уинтроу принял её согласие и сделал медленный вдох, приводя свои жизненные токи в согласие с её токами. И потянулся глубоко внутрь себя, туда, где таился в небрежении будущий жрец. Того, что ему предстояло, он никогда ещё самостоятельно не совершал. Он ещё не прошел полного посвящения в таинства. Но кое-что знал. И действительно был способен помочь… Он мельком заметил, что мужчина по имени Лем заслонял его своей широкой спиной от надсмотрщика и все время косился через плечо. Другие рабы сгрудились как можно плотнее, стараясь закрыть происходившее от глаз горожан.

— Поторопись, — вновь подтолкнул Уинтроу Лем.

Тот слегка прижал точки, безошибочно отысканные кончиками пальцев. Это воздействие изгонит страх и отодвинет боль, пока он будет разговаривать с Калой. Она будет слушать его. Она сможет поверить…

Сначала он вернул ей её тело.

— Тебе — биение твоего сердца и веяние воздуха в легких. Тебе — зрение твоих глаз, слух твоих ушей, вкус во рту и осязание всего тела. Все это я передаю тебе во власть, дабы ты сама распоряжалась, быть им или не быть. Все это я возвращаю тебе, дабы ты в ясном сознании могла приготовиться к смерти. Я даю тебе утешение Са, дабы и ты могла другим его дать… — Он заметил в её глазах тень сомнения и понял, что должен помочь ей осознать новообретенную власть. — Скажи вслух, — попросил он ласково, — скажи: «Мне тепло»…

— Мне тепло… — еле слышно отозвалась она.

— Скажи: «Боль ушла».

— Боль ушла… — Она не проговорила, а скорее выдохнула эти слова, но ещё не успела докончить, как на лице стали разглаживаться морщины, прорезанные страданием. «Да она ещё моложе, чем я посчитал», — подумал Уинтроу. Кала посмотрела на Лема и улыбнулась ему. — Боль ушла, — повторила она.

Уинтроу отнял руки, но остался стоять где стоял. Кала опустила голову Лему на грудь.

— Я люблю тебя, — просто сказала она. — Без тебя эта жизнь была бы совсем нестерпимой. Спасибо тебе… — Она вздохнула. — Поблагодари других за меня, ладно? За то, что грели своим теплом… работали больше, чтобы скрыть мою немочь… Поблагодари их…

Голос Калы смолк, и Уинтроу увидел свет Са, озаривший её черты. Печали бренного мира уже оставляли её. Она улыбнулась безмятежной детской улыбкой.

— Как прекрасны сегодня облака, любимый… белое на сером… ты видишь?

До чего просто. Её дух, освобожденный от боли и скорби, немедленно обратился к созерцанию красоты. Уинтроу много раз видел подобное, но до сих пор изумлялся. Мирно и осознанно уходя в смерть, люди отбрасывали ненужную боль — и их души тянулись к чуду и к Са. Осознание смерти было необходимым моментом, — без этого человек мог воспротивиться прикосновению или не принять его. А кое-кто оказывался неспособен отринуть боль: такие люди цеплялись за неё как за последнее свидетельство жизни. Но Кала отпустила бренное очень легко. Так легко, что Уинтроу понял — она уже очень давно хотела уйти.

Он тихо стоял рядом с нею и не говорил ничего. Он даже не слушал, что именно она говорила любимому. По щекам Лема, разрисованным шрамами и глубоко вколотыми татуировками, текли слезы и капали с небритого, грубо вылепленного подбородка. Он молчал, а Уинтроу понимал только, что Кала продолжала говорить о любви, свете и красоте. Однако струйка крови все так же стекала по её голой ноге. Вот силы совсем оставили её, и голова на груди Лема беспомощно поникла… но улыбка на лице так и не погасла.

«Она была гораздо ближе к смерти, чем я полагал… Она так мужественно держалась, что я обманулся. Она в самом деле скоро ушла бы…

Оставалось порадоваться, что он сумел подарить им с Лемом это прощание, мирное и достойное…

— Эй, ты! — Короткая дубинка с силой ткнула Уинтроу в поясницу. — Ты что тут делаешь?

Задав вопрос, рабский надсмотрщик не дал Уинтроу ни времени, ни возможности ответить. Он просто отшвырнул его прочь, пребольно наподдав в ребра, и Уинтроу, задохнувшись, сложился пополам. А надсмотрщик уже стоял среди рабов, прожигая свирепым взглядом