Пакт. Гитлер, Сталин и инициатива германской дипломатии. 1938-1939 - Ингеборг Фляйшхауэр

Этот язык оговорок и обусловливаний указывает на все еще сущест­вовавшую серьезную неуверенность в вопросе о возможном советском коллаборационизме. Таким образом, заранее заданной интерпретации смысла московских соглашений еще не существовало; она давалась не­мецкой стороной лишь практически — по мере военного продвижения Германии — ив очень значительной мере принималась советской сто­роной. Характерным для этого медленного осознания Москвой подра­зумеваемого германской стороной понятия «сфера интересов» и всех вытекающих из него политических и военных последствий явился от­вет, который Молотов дал германскому послу, настаивавшему на объ­явлении Советским Союзом — в форме письменного заявления правительства СССР — о вступлении в войну (5 сентября 1939 г.). Ни­когда прежде Сталина и его ближайших советников не видели в состоя­нии такой подавленности и беспомощности, как в этот момент. «Мы, — гласил советский ответ, — признаем, что в надлежащий момент непре­менно должны будем начать конкретные действия. Однако мы считаем, что этот момент еще не наступил. Возможно, мы ошибаемся, но нам ка­жется, что излишней спешкой можно лишь повредить делу и содейство­вать сплочению противников (?)...»[1266]

2. В полной мере осознав, что германская сторона призывала, а об­стоятельства прямо-таки вынуждали его занять выделенное ему стра­тегическое предполье, Сталин на втором этапе перешел к неуклонному и последовательному расширению и укреплению своих стратегических позиций внутри признанной за ним сферы интересов. Этому служили начатые 12 октября политические переговоры с Финляндией, которые закончились провалом, и заключение пактов о взаимопомощи с Эсто­нией (28 сентября), Латвией (5 октября) и Литвой (10 октября), содер­жавших обязательства названных стран относительно разрешения на размещение советских войск в стратегически важных районах, притя­зание на которые выдвигалось Советским Союзом уже в ходе военных переговоров с западными миссиями.

3. Лишь на третьем этапе, психологически уже полностью оказав­шись в фарватере гитлеровской экспансии, с одной стороны, и находясь под воздействием успехов Гитлера во Франции, взоры которого были устремлены на Восток, с другой, Сталин изготовился для настоящей во­енной экспансии. Но только основательное исследование может ска­зать, что было сильнее: его подстегиваемое германскими успехами стремление идти в ногу с победоносным вермахтом или же (неудачные) планы создания стратегического предполья вдоль собственных границ. Если в пользу второго варианта можно привести веские аргументы, то первый остается в сфере умозрительных предположений.

В Финляндии эта экспансия ему не удалась, а точнее, как показал советско-финляндский договор от весны 1940 г., удалась лишь в очень ограниченной степени. Но зато она оказалась успешной в Прибалтий­ских государствах и в Бессарабии. 15 июня 1940 г. Красная Армия всту­пила в Литву, а 17-го — в Эстонию и Латвию, причем здесь — в отличие от экспансии германского вермахта — была соблюдена хотя бы види­мость референдума, дабы представить мировой общественности ввод войск как акцию, по своему характеру сугубо демократическую и соци­алистическую[1267]. А 29 июня 1940 г. генерал Жуков, до этого проявивший себя на Дальнем Востоке, в тоге «освободителя молдавских, русских и украинских братьев» вступил в Бессарабию с целью овладения терри­ториями до Дуная и Прута, уступленными Россией в рамках версаль­ской системы.

То, что Сталин этим одновременно создал для своей Красной Ар­мии выдвинутый далеко вперед гласис, призванный обезопасить от ожидаемой германской агрессии, относится к другому разряду фактов и затрагивает вопрос о преимуществах и недостатках экстенсивной (ори­ентированной на обеспечение территории) и интенсивной (ориентиро­ванной на обеспечение границ) концепций безопасности — вопрос, который уже был поднят ранее, но ответ на который здесь не может быть дан.

Однако парадоксальность этого соглашения состояла в том, что оно было дорого Сталину в той мере, в какой он смог пожать неожиданно подвалившие ему плоды. И точно в такой же мере оно казалось Гитлеру подозрительным и тормозящим дело[1268]. В том же ускоренном ритме, в каком Сталин на протяжении всего периода овладения отходившими к его сфере интересов территориями вплоть до первых недель июня 1941 г. стал давать все большие и, наконец, до избыточности полные доказательства своей политики умиротворения, у Гитлера нарастали недоверие, раздражение и жажда стать единственным и исключитель­ным обладателем этих огромных «пространств». В этой «любви-нена­висти», которой были отмечены их отношения, у Гитлера, росло желание унизить Сталина и выключить его из игры. В итоге стала вы­рисовываться перспектива пересечения их путей.

Подписание

К моменту подписания пакта Гитлер еще не полностью «обвел» Сталина «вокруг пальца»[1269]. Этот последний — несмотря на эйфорию Риббентропа, которая после его возвращения в посольство распростра­нилась на всю его свиту[1270], — оставался трезвым и спокойным. Более того, «хозяин Кремля» стал даже несколько более любезным: он выгля­дел теперь победителем в этой поначалу столь неравной игре и излучал вновь обретенную — за признанной за ним демаркационной линией — безопасность. Между тем стиль этой встречи по-прежнему оставался явно далеким от характера государственного акта (картина изменилась лишь при заключении договора о границе и дружбе от 28 сентября 1939 г.). Сначала Сталин дал ясно понять, что речь идет, говоря слова­ми Хильгера о браке не «по любви», а «по расчету»[1271] — толкование, которое с обнародованием текста пакта о ненападении в «Правде» от 24 августа 1939 г. получило широкое распространение в стране и оста­валось в силе на протяжении всего периода его действия. Оно прозвуча­ло уже в опубликованном на страницах «Правды» коммюнике от 24 августа[1272] и — что осталось не замеченным многими интерпретато­рами — в речи Молотова на внеочередной четвертой сессии Верховного Совета СССР, созванной для ратификации договора 31 августа 1939 г.[1273] А после разрыва немецкой стороной германо-советского сою­за толкование это позволило Сталину дать в драматической речи по ра­дио от 3 июля 1941 г. в определенной мере достоверное разъяснение по поводу заключения пакта 1939 г. и тем самым одновременно восстано­вить преемственность своей прежней внешнеполитической концепции и концепции союзов[1274].

Чисто прагматический характер пакта отчетливее всего проявился в эти ночные и утренние часы 24 августа 1939 г. в том, что советские хо­зяева даже церемонию подписания договора провели не в подобающем случаю зале и не в присутствии сколько-нибудь широкого круга лиц. Более того, они предложили гостям в течение того времени, пока гото­вился чистовой экземпляр текста договора, который должен был быть подписан, перекусить прямо тут же в кабинете, в котором велись пере­говоры[1275].

Во время этой импровизированной трапезы Риббентроп — среди прочих льстивых излияний вроде того, что Гитлер нашел Сталина «очень симпатичным», — повторил свою ссылку на выступление Ста­лина на XVIII съезде партии 10 марта 1939 г., подчеркнув, что это вы­ступление «содержало фразу, которая, хотя Германия в ней и не упоминалась, была воспринята Гитлером в том смысле, что господин Сталин хотел ею намекнуть, что Советское правительство считает возможным или желательным добиться лучших отношений и с Герма­нией». Сталин, который в начале этих переговоров намеренно пропустил мимо ушей первую ссылку Риббентропа на его речь, произ­несенную на съезде, теперь, видимо, счел себя обязанным проявить подобающую хозяину вежливость по отношению к гостю и «ответил на это коротким замечанием, которое в передаче переводчика Павлова прозвучало так: "Это как раз и входило в наши намерения"»[1276]. Харак­тер этой реплики указывал на то, что теперь, после того как дело сдела­но, Сталин решил поставить себе в заслугу эту прямо-таки навязанную ему Риббентропом идею, которая в свое время никак не значилась в числе главных его приоритетов.

Молотов в лакейском сверхусердии еще раз подхватил это утверж­дение Сталина в своем заключительном тосте, приписав своему «вож­дю» честь авторства идеи: поднимая бокал, он заметил, что «именно Сталин своим мартовским выступлением, которое правильно было по­нято в Германии, положил начало перелому в политических отношени­ях»[1277]. Сталин был польщен, и Молотов, выступая 31 августа в связи с обсуждением вопроса о ратификации пакта, еще раз намекнул на эту взаимосвязь.

Около двух часов утра оба министра иностранных дел в том же ма­лопривлекательном рабочем кабинете в Кремле подписали датированные предыдущим днем документы. По желанию Риббентропа на церемонию подписания были допущены несколько немецких журнали­стов и — на правах протоколиста последующей беседы — исполняю­щий обязанности легационного советника посольства Андор Хенке, хорошо знавший Россию и русский язык. С бокалом русского шампан­ского в руке Риббентроп, испытывая «чувство упоения от сознания удачного завершения авантюры»[1278], начал разговор в духе политиче­ского обзора событий, призванного содействовать прояснению намере­ний сторон. Сталин держал себя подчеркнуто приветливо, но его не покидали трезвость суждений и самообладание, и он — незаметно для предельно самоуверенного Риббентропа — проявил в немногочислен­ных своих высказываниях достаточно твердую уверенность.