Полное собрание сочинений. Том 20. Варианты к «Анне Карениной» - Лев Толстой

Одна изъ цѣлей ея поѣздки въ Петербургъ и пребыванія въ немъ состояла въ томъ, чтобы увидать сына. Но это свиданье, которое казалось ей столь легкимъ и естественнымъ, теперь, послѣ всѣхъ тѣхъ оскорбленій, никому, кромѣ ей, не замѣтныхъ, которыя она испытала въ Петербургѣ, ей казалось очень труднымъ, почти невозможнымъ достигнуть этаго свиданія.

Видѣться и имѣть сношенія съ Алексѣемъ Александровичемъ она не хотѣла[1534] потому, что,[1535] несмотря на сознаніе ею правоты и великодушія, она имѣла къ мужу такое же, если еще не большее, чѣмъ прежде, отвращеніе. Надѣялась она видѣть сына черезъ старую преданную ей няню, но она узнала, что няня уже не находилась при сынѣ.[1536]

Когда былъ уже рѣшенъ день отъѣзда, Анна, узнавъ отъ Вронскаго, передавшаго ей городскіе слухи, о новыхъ отношеніяхъ Алексѣя Александровича къ Графинѣ Лидіи Ивановнѣ, рѣшилась написать ей письмо.

Сочиненіе этаго неискренняго и хитраго письма стоило Аннѣ большого труда, и ей было стыдно перечесть его, когда она его написала.

Неискренно въ письмѣ было упоминаніе о томъ, что не хочетъ огорчать этаго великодушнаго человѣка. Она нетолько не считала его великодушнымъ, но считала его жестокимъ за то, что онъ, не любя сына, держалъ его при себѣ, отравляя этимъ ея жизнь. Неискренно было тоже упоминаніе о христіанскихъ чувствахъ Лидіи Ивановны. Она не вѣрила въ нихъ. Она считала Лидію Ивановну притворщицей, хотя и не такой притворщицей, которая притворялась бы для того, чтобы обманывать другихъ, но притворщицей, обманывавшей первую себя и никогда не могущую быть естественной. Хитрость же письма состояла въ томъ, что она женскимъ чутьемъ, по разсказамъ, угадала чувство Лидіи Ивановны къ Алексѣю Александровичу, поняла впередъ, что Лидія Ивановна будетъ ревновать къ ней и стараться отказать ей, и потому она вставила фразу о томъ, что допустить или не допустить свиданіе должно зависѣть не отъ Лидіи Ивановны, а отъ Алексѣя Александровича.

Въ тотъ день, какъ она послала записку графинѣ Лидіи Ивановнѣ, Анна была[1537] въ одномъ изъ своихъ хорошихъ дней. Она чувствовала себя[1538] сильной, веселой, оживленной не вслѣдствіи того, чтобы что нибудь новое, веселое случилось, но вслѣдствіи того, что все непріятное, тяжелое не обращало вниманія, а все то, что ни думалось, все представлялось легко и весело.

«Ну и Богъ съ ними, – думала она. – Я сдѣлала свою постель и буду на ней спать, и я довольна ею. Всегда во всякой жизни бываютъ тяжелые періоды, какъ путешествія и т. п. Такой былъ нашъ періодъ жизни здѣсь, и въ особенности потому, что мы не такъ смотрѣли. Послѣ завтра мы уѣдемъ въ деревню. Алексѣй любитъ меня больше чѣмъ когда нибудь. Я видѣла, какъ онъ страдалъ за меня. А я люблю ли его? Никогда не думала, что можно такъ любить человѣка».

И тайны ихъ интимной жизни вспомнились ей, и страстная улыбка освѣтила ея лицо. «Ну, да не въ томъ дѣло. Во всякомъ положеніи можно быть счастливой». Она пошла къ кормилицѣ. Дѣвочка, увидавъ ее, открыла беззубый ротикъ и, подвернувъ рученки, стала загребать ими, какъ рыба поплавками, и Анна и кормилица просіяли улыбками. Разспросивъ кормилицу о томъ, какъ ей нравится Петербургъ, и утѣшивъ ее, что въ деревнѣ будетъ лучше, Анна[1539] достала записную книжку и серебрянымъ карандашикомъ записала нужныя покупки. Всѣ были не нужны, но все было весело покупать.

– О, да мы нынче въ хорошемъ духѣ, – сказалъ Вронской, входя и встрѣтившись съ ея взглядомъ.

– Въ томъ, въ какомъ надо быть, особенно теперь, какъ мы ѣдемъ. Все это наше пребываніе здѣсь – какъ сонъ, – неправда ли? – И она взяла его руку съ короткими пальцами и прижала ее къ своей шеѣ. – Я написала Графинѣ Лидіи Ивановнѣ. Пожалуйста, не бойся. Вопервыхъ, она непремѣнно отвѣтитъ мнѣ. А не отвѣтитъ, мнѣ все равно. Мнѣ нужно видѣть Сережу только. Въ этомъ дѣло. И если она откажетъ, то я узнала, что няня живетъ у нихъ въ домѣ, но не при Сережѣ. Я пошлю за ней и черезъ нее устрою.

– Черезъ кого ты узнала?

– Моя швея, но не въ томъ дѣло. Я иду или ѣду покупать. Вотъ. А ты?

– Ты меня не возьмешь съ собой? – сказалъ онъ.

Она взглянула на него и опустила глаза. Надо было избѣгать показываться вмѣстѣ.

– Да мнѣ опять нужно въ судъ. Нынче послѣдній разъ. Да вотъ деньги, если нужны. Я взялъ въ банкѣ. – И онъ положилъ бумажникъ на столъ. – Такъ до свиданья, до обѣда, – сказалъ онъ покраснѣвъ.

Анна вернулась только къ обѣду все въ такомъ же веселомъ состояніи, въ какомъ она была съ утра. Она даже забыла про письмо къ Графинѣ Лидіи Ивановнѣ и вспомнила о немъ только тогда, когда, пересчитавъ всѣ вынесенные изъ кареты покупки, вышла къ обѣду. Обѣдъ былъ накрытъ на 3-хъ. Греве, встрѣтившійся съ Вронскимъ, былъ оставленъ къ обѣду. Греве былъ одинъ изъ тѣхъ людей, которые не оскорбляли Вронскаго и Анну знаніемъ ихъ отношеній. Были люди свѣтскіе, которые прямо умышленно оскорбляли, стараясь выставить неприличность ихъ отношеній, были люди, какъ ихъ заграничный пріятель, своимъ обращеніемъ показывающій, что онъ считаетъ ихъ отношенія натуральными. Это оскорбляло ихъ потому, что они сами знали, что это неправда. Были люди, которые какъ будто не думали объ ихъ отношеніяхъ, и такимъ былъ Греве. Онъ просто чувствовалъ къ Вронскому дружбу, которая ему самому казалась сначала товарищескою дружбою, но которая оказалась сильнѣе, и такую же дружбу чувствовалъ къ Аннѣ, и они оба испытывали особенно пріятное чувство при Греве.

Передъ самымъ обѣдомъ пріѣхалъ еще Тушкевичъ съ порученіемъ къ Аннѣ отъ княгини Бетси. Княгиня Бетси просила извинить, что она не пріѣхала проститься, она была нездорова, но просила Анну пріѣхать къ ней между половиной 7 и 9. Анна и Вронскій переглянулись при этомъ опредѣленіи времени, показывавшемъ, что были приняты мѣры, чтобы она никого не встрѣтила, но это не оскорбило Анну. Она была въ хорошемъ духѣ.

– Очень жалко, что я именно не могу между 1/2 7 и 9, – сказала она, чуть улыбаясь.

– Княгиня очень будетъ жалѣть.

– И я тоже.

– Вы, вѣрно, ѣдете слушать Пати, – сказалъ Тушкевичъ.

– Да,[1540] я такъ давно не слыхала Пати.

– У васъ есть ложа?

– Нѣтъ, но я думаю, что кто нибудь изъ васъ достанетъ.

– Позвольте мнѣ, – вызвался Тушкевичъ.

– Не хотите ли остаться обѣдать? – сказала Анна. – Кажется, я опоздала.

И опять она переглянулась съ Вронскимъ. Онъ понялъ, что она оставила обѣдать Тушкевича для того, чтобы не показать ему, что она можетъ быть оскорблена. Но всетаки Вронской пожалѣлъ, что она пригласила этаго пустого, какъ онъ считалъ, и ничтожнаго человѣка.

Тушкевичъ однако, какъ человѣкъ ловкій, попалъ въ тонъ, который давалъ Греве, и былъ не непріятнымъ собесѣдникомъ.

Сѣвши за супъ только, Анна вспомнила о письмѣ къ Лидіи Ивановнѣ.

– Какой отвѣтъ принесъ комисіонеръ? – сказала она.

– Отвѣта нѣтъ, – отвѣчалъ лакей.

И это не разстроило веселаго расположенія духа Анны. Оно даже усилило его. Настроеніе ея духа стало веселое, наступательное. Въ душѣ ея проснулся дьяволъ, присутствіе котораго она любила въ себѣ и котораго боялся въ ней Вронской, но который всегда восхищалъ его. Онъ видѣлъ, какъ зажглись ея глаза, какъ каждое движеніе ея стало быстрѣе и вмѣстѣ граціознѣе, каждое слово ея[1541] имѣло какое то затаенное значеніе.

Когда встали отъ обѣда и Тушкевичъ уѣхалъ за ложей, а Греве пошелъ курить, Вронской вышелъ съ нимъ вмѣстѣ къ себѣ. Посидѣвъ нѣсколько времени, они вбѣжали наверхъ. Анна уже была одѣта въ черное бархатное платье и темнокрасную прическу. Она вышла къ нимъ, очевидно довольная собой.

– Ты точно поѣдешь въ театръ? – сказалъ онъ, не любуясь ею.

– Отчего же ты такъ испуганъ? – смѣясь глазами, сказала она. – Отчего же мнѣ не поѣхать?

Она какъ будто не понимала всего того, что означали его слова и что она понимала очень хорошо только вчера еще.

– Ты знаешь, что я все бы отдалъ, чтобы избавить тебя отъ…

– Не отъ чего избавлять. Отчего Анна Аркадьевна Каренина не можетъ взять ложу въ театрѣ и отчего графъ Вронской, Вреде, Тушкевичъ не могутъ войти къ ней въ ложу?

– Ахъ, ты знаешь, Анна, – говорилъ онъ ей, будя ее, точно также, какъ говорилъ ей когда то ея мужъ.

– Да я не хочу обо всемъ этомъ думать, – сказала она улыбаясь. – Стыжусь я того, что я сдѣлала? Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ, и если бы опять тоже, то было бы опять тоже. Я тебя люблю и счастлива; иди, иди.

Она пожала его руку.

– Вотъ я никогда не видалъ тебя въ такомъ духѣ.

– Я въ томъ духѣ, въ которомъ Кесарь сказалъ, что лодочка его не потонетъ, потому что онъ Кесарь, потому что онъ счастливъ. И я тоже. Прощай. Пришли мнѣ свой бинокль.

– А что отвѣтила Лидія Ивановна?

– Ничего, я послала къ нянѣ. Тушкевичъ a été trés gentil,[1542] я не понимаю Бетси, но какъ знакомый....

– Такъ ты рѣшительно ѣдешь?