Семья Зитаров, том 2 - Вилис Тенисович Лацис

— У меня какое-то непривычное смущение, — ответил Янка. — Весь день находиться в центре внимания и притом без всяких заслуг. Право, не знаю, нравится ли мне это? А ты не замечаешь: я опять сегодня пьян.

— На этот раз не очень заметно.

— Привычка. Со временем я так привыкну, что ты не заметишь, пил я или нет.

— И ты этим очень гордишься?

— Не знаю, может быть, этого и не будет. А как бы тебе хотелось?

— Мне бы хотелось, чтобы ты… в конце концов начал думать о себе, заботиться о своем будущем, — задумчиво проговорила Марта, срывая бруснику. Набрав горсть спелых ягод, она рассыпала их по песку.

— А разве я не думаю? — спросил Янка. — Каждый день хожу на работу, добываю средства к существованию. Нынче я еще напарник, а будущей весной у меня будет своя доля в неводе. Со временем заведу разные снасти, научусь всем рыболовным тонкостям и построю моторную лодку.

— Ты это серьезно?

— Конечно. Разве все это незначительные вещи и об этом нельзя думать серьезно? Посмотри на окружающих — жизнь их такова, это их будни и их идеалы.

— И все-таки ты себя растратишь, если останешься в этих буднях и последуешь их идеалам.

— В каком смысле? Ты, может быть, думаешь, что я ничего не достигну?

— Нет, у тебя это получится не хуже, чем у других. Но я сомневаюсь, стоит ли это делать.

— А ведь у меня нет выбора.

— Может быть, у тебя нет желания? Неужели ты настолько непритязателен, что спокойно примиряешься с тем положением, в какое тебя поставили обстоятельства?

— Я не хотел стать алчным.

— Есть разные виды алчности. Есть такая, что ее следует стыдиться, и есть иная, что делает человеку честь. Мне казалось, что в тебе есть духовная жажда, чего нет у других. Возможно, я ошибалась.

Наступила пауза. Каждый старался угадать, что у другого на уме и как успешнее победить в этой странной борьбе. Янка нарушил молчание.

— Ты мне обещала что-то сказать. Или об этом и хотела говорить?

— Приблизительно. Но ведь мы пока только спорим.

— А ты знаешь, мне впервые приходится так серьезно и интересно спорить.

— Это хорошо, что ты наш спор находишь интересным. Видимо, я права. Тебе все-таки придется со мной согласиться.

— А не кажется ли тебе странным, что ты, младшая, даешь мне советы?

— Тебя это оскорбляет?

— Нисколько. Ну, а если я стану тебя поучать, тебе это понравится?

— Мне кажется, что я не слишком заносчива.

— Это верно. Иначе ты бы не сидела здесь и не разговаривала со мной. В сущности, кто я такой? Ни в голове, ни в кармане ничего нет. Дорогая барышня Ремесис, вы мне оказываете большую честь, расходуя свое драгоценное время.

— Я сейчас же уйду, если ты будешь дурачиться.

Они расхохотались, и серьезное настроение вернулось к ним не сразу.

— Скоро я опять уеду, — заговорила Марта.

— И до рождества я тебя не увижу, — в тон продолжил Янка. — С кем же я тогда буду говорить и… Здесь, в самом деле, смертельная скука будет.

— Но ты ведь сам этого хочешь.

Он долго смотрел на Марту, и, когда вновь заговорил, голос его был совершенно спокойным, но губы нервно дрожали:

— Что же мне еще остается?

— Поезжай и ты, в Риге места хватит.

— А что я там буду делать? Только армию безработных увеличу на одного человека. У тебя дело другое, ты кем-то будешь, а я…

— Ты тоже можешь, но не хочешь. И знаешь что, я, пожалуй, хотела бы, чтоб ты был пьян. Тогда ты более откровенен.

Янка покраснел, вспомнив свое поведение в парке. Наверное, все-таки он тогда наболтал лишнее. И он поспешил переменить тему разговора.

— Я слышал, ты окончила среднюю школу. Теперь ты едешь работать или учиться?

— Я буду учиться в университете.

— Хорошо! Ты когда-нибудь действительно станешь человеком.

— Нет, ты не переводи разговор на другое. Лучше ответь мне: ты на самом деле думаешь на всю жизнь остаться простым рабочим?

— Да, Марта, я так решил.

— Но почему? Только чуточку усилий — и ты выберешься. Ведь ты окончил прогимназию. Года за два ты кончил бы вечернюю среднюю школу и мог бы учиться в высшем учебном заведении; поступил бы на подходящую работу и занял в обществе то положение, какое тебе по праву принадлежит. Для теперешней твоей работы ты слишком интеллигентен. Ты можешь подражать теперешним твоим товарищам, но таким, как они, никогда не станешь, а впоследствии почувствуешь большую горечь за неудавшуюся жизнь. Не смейся над природой. Она тебе дала много такого, чего нет у других, и ты не имеешь права отталкивать ее дары.

— Странно ты рассуждаешь, Марта. Не всем же иметь высшее образование, кому-то надо взять на свои плечи и грубую, тяжелую работу. И того, кто это делает, нельзя презирать. Если избранные нас презирают, это значит — они неправильно понимают законы жизни, переоценивают себя.

— И ты думаешь, многие поймут и оценят твой героизм? — грустно улыбнулась Марта.

— Достаточно, если я сам понимаю. Это для меня большое удовлетворение.

— Если все так, как ты говоришь, почему у тебя сегодня на руках эти замшевые перчатки? У других я таких не видела.

— Мальчишеская затея, чужое влияние, — сказал Янка. — Хорошо, что ты мне напомнила об этих перчатках. Я никогда больше не совершу такой глупости.

Он снял перчатки, скомкал их, хотел закинуть, но потом раздумал и сунул в карман:

— Скоро начнется копка картофеля. Они пригодятся какой-нибудь копальщице. Осенью земля холодная и грязная.

Марта смущенно поднялась:

— Уже поздно. Пока я доберусь домой…

Янка проводил ее до аллеи Ремесисов. Солнце давно село, густые сумерки окутали землю.

— А вот то, что я тебе хотела передать, — сказала Марта. — По правде говоря, после того, что я услышала сегодня, я сомневаюсь, понравится ли тебе…

— Что бы это ни было, мне оно очень, очень понравится, — сказал Янка, принимая тоненький пакетик (Марта весь вечер прятала его на груди). — Потому что ты хорошая и иногда думаешь обо мне.

Они расстались, не сговорившись о новой встрече.

Дома Янка зажег свечу и развязал подарок Марты. Это был маленький альбом для стихов. На первом листке было написано рукой Марты: «Когда ты заполнишь эти листки своими (только своими!) стихами, позволь мне их прочесть. Недолго придется ждать, не правда ли?..»

«Поздно, мой светлый друг, — думал Янка. — Я больше не умею петь, мой голос стал грубым и резким от морских соленых ветров… Тебе придется долго ждать…»

2

Наутро Янка натянул на