Последний негодник - Лоретта Чейз

– Ты и не надеялся найти солнечный свет, – тихо промолвила Лидия.

Он встретился с ней взглядами, разглядев в ледяной глубине ее глаз понимание.

– Я не уверен, что отыскал бы его, не научи ты меня, как это сделать. Я поговорил о Робине, послушал, что рассказывают о нем Лиззи и Эм, – продолжил Вир, голос стал увереннее и тверже. – Проходят дни, и становится легче. И все равно не было уверенности, что сегодня сумею взглянуть на него. Я плохо распорядился памятью о нем, бедном парнишке. Смерть, гниение и черная холодная ярость – вот что я носил взамен этого в сердце. Мальчик того не заслужил, ведь он дарил мне не что иное, как радость, целых шесть месяцев. – Взгляд Вира вернулся к портрету. – Я всегда буду скучать по нему. Потому время от времени примусь горевать. Но у меня столько счастливых воспоминаний. Столько хорошего. Это просто благословенное счастье. И у меня есть семья, с которой можно разделить эти воспоминания. Еще одно великое благословение.

Он мог бы и дальше стоять рядом с ней перед портретом, и говорить и говорить. Но будет еще время так постоять, поговорить, повспоминать вместе.

Во всяком случае, у него на уме уже было другое, и это требовалось совершить в первую очередь.

Вир открыл дверь в герцогские покои и провел Лидию по галерее в спальню.

Спальня была огромной, как и подобает главе семейства, и к тому же теплая. Солнечные лучи на исходе октября сияли на золотистых дубовых панелях и высвечивали мерцающие золотые нити в роскошной синей драпировке, украшавшей два окна и постель. Широкая кровать была огромной и отделана затейливой резьбой. Ложе изготовили несколько столетий назад накануне визита короля Якова I.

– Последний раз я лицезрел эту кровать, когда смотрел на Робина, отходившего в загробный мир, – рассказал жене Вир. – Последнее мое воспоминание – умиравший на ней маленький мальчик. Это воспоминание я ношу нынче в сердце наравне с другими. Все-таки я не слишком опоздал. Я был с ним, когда он во мне нуждался. Это горькое воспоминание, приправленное нежностью, но его я в силах вынести.

– У меня есть такие же, – поделилась Лидия.

Ей тоже довелось сидеть у смертного одра, держа за руки тех, кого она любила, чувствуя, как слабеет и исчезает биение сердца по мере того, как уходит жизнь.

– Твоя мать и сестра, – догадался он.

Лидия кивнула.

Он вплотную приблизился к ней.

– Пусть это станет нашим первым воспоминанием в этой комнате, – предложил Вир. – Я хочу, чтобы оно было совершенным. Чтобы оно стало предвестником всей нашей последующей совместной жизни. Потому что мы вернулись домой.

Она посмотрела в сторону кровати, потом на него. И чуть улыбнулась.

Лидия поняла.

Взгляд его стал медленно опускаться.

На ней был одно из новых одеяний: бледно-лавандового цвета свободный халат, застегнутый на все пуговки сверху до низу, до самого подола.

– Как много пуговиц, – пробормотал Вир, потянувшись к самой верхней из них. Заодно он приблизил свой рот к губам жены и поцеловал ее. Поцелуй вышел долгим, медленным, глубоким, и все длился, пока Вир неспешно расстегивал пуговицы, наконец, добравшись до талии.

Потом легко отстранился, опустился на колени и продолжил свою работу, но уже более спешно.

И когда с этим занятием было покончено, он снизу поднял взгляд на жену. Она повела плечами, и одеяние упало на пол.

Потом двинулась к кровати, бросив на мужа через плечо быстрый, но лишавший дыхания взгляд. Опершись на столбик кровати, чтобы не упасть, Лидия потянулась под нижние юбки.

Все еще коленопреклоненный, Вир заворожено наблюдал, как соскальзывают на пол ее шелковые панталончики. Она ослабила завязки на нижнем корсаже, и вырез опустился ниже корсета, соблазнительно обнажив грудь точь-в-точь до сосков.

Лидия повернулась, не торопясь, и взялась за столбик обеими руками.

Вир поднялся с колен, но отнюдь не медленно, и мигом разделся догола. Через плечо она наблюдала за ним, изогнув полные губы в легкой дьявольской усмешке.

Он пошел к ней.

– Ты распутница, ваша светлость. Какой же ты стала распутной и испорченной.

– У меня превосходный учитель, – нежно ответствовала она.

Он взял в ладони ее грудь, прочертил дорожку из поцелуев по плечам, спустился по спине. Вир чувствовал, как задрожала от наслаждения любимая, и он задрожал сам, и внутри разгорелось нетерпение.

– Я люблю тебя, – просто сказала она. – Возьми меня вот так.

И прижала свои великолепные ягодицы к его естеству.

Муслин приятно защекотал его вздыбившийся член, сводящая с ума мука вынудила его хрипло рассмеяться. На людях его любимая могла заморозить любого мужчину лишь одним взглядом этих глаз ледяной синевы. Наедине же с мужем она пылала как огонь, как самая распутная из шлюх.

Он задрал ее юбки.

– Вот так, герцогиня? Вот таким образом ты хочешь, чтобы я взял тебя?

– Да, вот так. Поторопись.

И он положил на нее ладонь, распутал шелковые завитки и добрался до влажной сердцевины. «Поторопись», – ведь приказала она, столь же нетерпеливая, что и он.

Он вошел в нее, и брал ее так, как она пожелала, потому что того же самого хотел и он. И она знала это.

Он хотел, чтобы крики страсти, и смех, и слова любви вечно отдавались эхом в стенах этой комнаты. Ведь по природе своей они с женой не были скучными, благопристойными существами, ни один из них. А дерзкими, смелыми и пылкими. Никогда они не славились хорошими манерами и не будут впредь.

И посему любили друг друга, как страстные существа, каковыми и являлись. И упали на кровать, и снова любили друг друга. И снова. Неистово, радостно, шумно, бесстыдно.

И когда, в конце концов, уже лежали без сил в изнеможении, их влажные обнаженные тела сплелись вместе, запах их страсти витал в воздухе, смешиваясь с кроваво-красным с золотом светом садившегося солнца, а звуки их любви, казалось, все еще отдаются эхом в спальне.

– Что ж, теперь будет что вспомнить в старости, чтобы согреть душу, – пошутил Вир. – Вот и повод парню дожить до преклонных лет.

– Уж лучше доживи, сделай милость, – предупредила Лидия. – Иначе найду себе кого-нибудь еще.

– К твоему прискорбию, если попытаешься найти замену, то будешь разочарована, – заметил он. – Я не заменим. Я единственный в мире мужчина, обладающий правильным сочетанием качеств, просто созданных для тебя. – Вир лениво погладил ее грудь. – Можешь таращить на меня свои глазища Баллистеров сколько тебе угодно, но в камень меня не превратишь. Можешь колотить меня, сколько пожелаешь, и не беспокоиться о том, что нанесешь ущерб. Можешь сотворить любого сорта ругательство, какое б не выкинул твой грешный ум, и будь уверена, я с охотой присоединюсь к нему. Ты по натуре смутьянка, Лидия. Дьяволица из рода Баллистеров. И тебе не подойдет никто иной, лишь негодник Мэллори.