Деревенская повесть - Константин Иванович Коничев

комнаты и предупредил деревенских гостей, что если кто из них не успел справить свои дела в срок, может остаться ещё хоть на неделю. И многие остались. Но Терентий подумывал о делах, ожидавших его в волостной читальне. На десятый день пребывания в Москве он решил распорядиться проездными деньгами: за четыре рубля приобрёл новую пару крепких «скороходовских» ботинок, на три, рубля купил брошюр политических и сельскохозяйственных; рубль израсходовал на разные мелочи. Оставался чистоганом новенький, с одной стороны голенький без единой буквы, хрустящий червонец. Куда его?.. На Москве-реке у Нескучного сада качался на волнах, весь блестящий, словно серебряный, гидросамолёт «Юнкерс». За червонец самолёт поднимал кого угодно на пятнадцать минут в воздух, показывая столицу с верстовой высоты. Разве можно лишить себя такого удовольствия?.. Пусть последний и единственный червонец в кармане, но жди — когда ещё может представиться такой заманчивый случай. Чеботарёв сел в кабину и с ним три экскурсанта. И тогда стало явью то, о чём он раньше мог слышать только в сказках. Самолёт с шумом пронёсся по реке и вдруг отделился от воды, стал набирать высоту над садами, над Воробьёвыми горами, потом, накренясь на одно крыло, развернулся и пронёсся над монастырём, окружённым кирпичной стеной с башнями по углам. День был ярко-солнечный, внизу по крышам кирпичных домов скользила тень «Юнкерса». С замирающим сердцем, с восторгом, какого никогда в жизни не испытывал, Терентий смотрел вниз, а Москва без конца, без края своим величием переполнила его воображение. Четверть часа промелькнула, как дивный мимолётный сон. Самолёт, в лазурной вышине похожий на чайку, недолго кружился, блестя и сверкая. Послушная лётчику машина стремительно снизилась на Москву-реку.

XXII

В первую очередь о поездке в Москву на выставку, со всеми подробностями и увлечением, Терентий рассказал Пилатову. Запершись на ключ, чтобы никто не мешал, Пилатов два часа слушал его, не перебивая, а потом сказал:

— Выставка — вещь интересная. Вот так, как мне сейчас рассказывал, ты должен, с огоньком, с душой, рассказать о ней свои впечатления самой широкой массе населения. И в читальне, когда найдёшь удобным, и в деревнях на сходках — всюду. Очень полезно народу послушать. Очень… Не делай сухого, как обычно бывает, доклада, а именно в форме живой, увлекательной беседы будет гораздо доходчивей. Мужики не задремлют. Им фактов, фактов побольше, чтобы они, слушая тебя даже закрыв глаза, видели перед собой всё, что ты сам видел на выставке. Вот как надо. В этом же искусство пропагандиста. В Филисове, Зародове, в Шилове и Бакрылове, в Телицыне и Беленицыне, везде побывай, потолкуй с мужиками… В Вологде в редакцию заходил?

— Да, заходил. Оставил им заметку о выставке. Просили писать о том, как у нас кооперация всех отраслей борется с частником, и упрекнули за то, что наш селькоровский кружок слабо работает, что я один пишу за всех.

— Надо работать лучше, — поощрительно проговорил Пилатов. Открывая дверь и пряча в карман плисовых штанов ключ от своего кабинета, он ещё не надолго задержал Терентия.

— Кстати, чуть не забыл тебе сказать: заходил ко мне на-днях участковый милиционер, новый тут появился у нас вместо Дробилова, некто Голованов. Он сообщил мне, что установил тех подкулачников, которые тебя в пасху на мосту хотели избить. Как, товарищ Чеботарёв, может быть провести следствие, да показательный суд над ними устроить?

— Вот уж чего не надо, так не надо! — возразил Терентий, отмахиваясь обеими руками, — ни к чему это.

— Почему ни к чему?

— По простой причине: во-первых, возможно и мы рановато с этим мероприятием выступили и задели религиозные чувства некоторых верующих, это вызвало кое у кого хулиганскую выходку, чем-то смахивающую на выходки прежних черносотенцев. За такие вещи, конечно, щадить не следовало бы, особенно кулацких элементов, но, с другой стороны, ведь я-то отделался испугом. Так что пусть милиционер не тратит время и не портит бумагу на это дело.

— Хорошо. Я согласен с тобой.

И вдруг неожиданный вопрос Пилатова заставил покраснеть Терентия:

— Жениться не думаешь? Говорят, Тоня Девяткова после окончания средней школы собирается в Ярославский пединститут?.. А деваха, прямо скажу, — хорошая. И ты, по моим подсчётам, к ней не очень равнодушен.

— Что вы, что вы, товарищ Пилатов!..

— Ну, ну, я пошутил.

— Мне ещё об учебе самому не мешает подумать, а не о женитьбе.

— Твой черёд мимо тебя не пройдёт. Годик поработай, а там в рабфак или в совпартшколу.

— Думаю в совпартшколу, а потом бы на юридические курсы.

— Вишь ты, какой жадный. — Пилатов усмехнулся и, провожая Чеботарёва, громко сказал в сторону столпившихся в коридоре посетителей:

— Кто тут ко мне, добро пожаловать!..

…Осенью многие из комсомольского актива, окончив учёбу в средней школе, уехали из Усть-Кубинского поступать в разные высшие учебные заведения.

Зима подошла быстро. Начались лютые морозы. На полях и в перелесках намело глубокие, непролазные сугробы снега. В занесённых снегом деревушках в долгие зимние вечера устраивались вечеринки. Вместо прежней, непрерывной, заведённой на целый вечер свистопляски под гармонь, комсомольцы занимали деревенскую молодёжь новыми играми, читали газеты, брошюры, а иногда, и довольно часто, в сельских школах с помощью учителей ставили спектакли. От охочих до культурных развлечений посетителей в школах трещали полы и стены. Спектакли приходилось повторять.

В один из таких вечеров, который был посвящён памяти революции 1905 года, перед началом спектакля в Усть-Кубинском народном доме вышел на сцену побледневший Пилатов. Взволнованный, он держал в руках только что полученную телеграмму. Молча ожидал он, когда все утихнут. Шум быстро прекратился. Предчувствие чего-то тяжёлого объяло публику.

Наконец Пилатов произнёс:

— Товарищи! — голос его дрогнул, на глазах показались слёзы.

— Товарищи, — повторил он, сдерживая дыхание, — вот телеграмма… Сообщает Центральный Комитет… Правительство… Умер… Владимир Ильич Ленин… Умер наш великий вождь, учитель и друг всего трудового человечества. Но дело его бессмертно…

Пилатов говорил, сильно волнуясь. Паузы казались долгими. Мёртвая тишина в клубном зале нарушалась всхлипыванием и, рыданиями. Слышались отдельные голоса, выражавшие общую скорбь всех присутствующих:

— Умер… Жить бы ему да жить. Ведь и мы-то только при Ленине начали жить по-настоящему…

Спектакль в тот вечер отменили. Начался траурный митинг. После Пилатова выступали многие: судья Фокин произнёс речь. Потрясая кулаками, он призывал присутствующих соблюдать революционную законность, крепить мощь советского государства. После него выступил Николай Фёдорович Серёгичев. И наверно больше всех он сам дивился тому, что впервые за пятьдесят лет жизни крупные слезы катились по его побледневшему лицу, скрываясь в густой нечёсанной бороде.

Дарья Копытина сидела рядом с супругом и, утирая слёзы,