Покорение Финляндии. Том II - Кесарь Филиппович Ордин

выставлял на вид все беспокойство, в котором Шведы будут постоянно находиться, если Аланд будет принадлежать России, он, казалось, решился наконец предоставить эти острова их судьбе, но настаивал на том, чтобы на них не было возводимо укреплений и других сооружений военного ведомства. Это требование также имело не более успеха: гр. Румянцев нашел нужным раз на всегда объявить, что Государь, явив уже в Финляндии несколько знаков своей верховной власти, разумеется никогда не возьмет на себя обязательства, которое или могло бы стеснить его, или же касалось бы внутренней администрации этой области. Император Александр желает права собственности на Аландские острова без всяких условий.

Этим заключились прения об Аланде, и шведские уполномоченные к ним почти не возвращались на совещаниях. Но взамен того барон Стединк, казалось, хотел склонить русских уполномоченных к большей уступчивости на северной границе. Как сказано, в этом отношении сам Румянцев, в глубине души и даже в сношениях с Государем, был на его стороне. Стединк убеждал своих коллег, что проведя пограничную черту по реке Кеми, удовлетворили бы всем требованиям, как благоразумия, так и географического положения, и остались бы в самых широких пределах когда-либо составлявших Финляндию. Напротив, настаивая на меже рекою Каликс, русское правительство явно выказывало намерение стать твердой ногой в самой Швеции, и поразить обитателей её ужасом недоумения о дальнейших намерениях России. Стединк взывал к великодушию Императора Александра, — прием обычный, почти обязательный в те времена. Он выражал уверенность, что Государь-победитель не воспользуется прискорбным положением, до которого доведена Швеция, и не повергнет её в полное отчаяние. Употребляя, наконец, выражения, мало или даже вовсе несвойственные дипломатии, Стединк просил умеренности уже не по праву, а лишь как проявления благодушие Императора Александра. Свою горячую речь он заключил печальным сознанием своей ошибки: отправляясь в Фридрихсгам, он льстил себя надеждою оказать некоторую заслугу, участвуя в обсуждении условий которые подлежат еще изменению; оказывается, что вся его обязанность состоит в подписании с закрытыми глазами того, что было уже вполне решено прежде. Скорбная нота Стединка очевидно повлияла на Румянцева, и он ограничился лишь пояснением, что не честолюбие и не желание владеть несколькими милями дальше в Лапландии побудили его предложить границу по Каликсу; основания тому лежат в географических условиях: довольно бросить взгляд на карту для того чтобы убедиться, что река Каликс представляет собою ясную и определенную границу. Шёльдебранд, помощник Стединка, опираясь на свою личную опытность и знание местности, со своей стороны говорил в пользу границы по Кеми. По его словам, эта река именно в совершенстве удовлетворяет всем требованиям хорошей границы. При большой ширине, Кеми быстра, наполнена порогами, и теряясь в тундрах, где никогда не ступала человеческая нога, представляет естественную преграду. В свою очередь Алопеус возразил, что именно эта последнеуказанная неопределенность течения реки и делает ее плохой демаркационной линией, ибо в трактате все условия должны быть в точности определены, дабы насколько возможно предупредить установление владений, дающих повод в будущем к пререканиям с той или другой стороны.

С чисто географической и, по специальности своей, довольно бесполезной на конференции почвы, гр. Румянцев не замедлил перевести дебаты на почву политическую, в которой за ним, да и за всеми впрочем, была большая компетентность. Он напомнил, что Россия никогда не требовала Финляндии и никогда вопрос о границах не принимал процессуальной, так сказать, формы; напротив, во всех сношениях с шведским министерством, речь шла просто о самом дальнем пункте новых границ, которые обстоятельства позволили России приобрести. Он привел при этом, в качестве исторической справки, что если бы когда-либо русский Император вознамерился потребовать себе Финляндию исковым порядком, то приобрел полное на то право именно в настоящее время. Ветвь Голштинского дома устранена от шведского престолонаследия; между тем шведский престол при Елизавете был обеспечен за нею ценою возвращения ему Финляндии, покоренной тогда русским оружием. С потерей ныне Голштинским домом прав, тогда выговоренных, восстановляется обратно право России на Финляндию.[121] Указание это, остроумное, верное и сильное, не могло не озадачить Стединка, и он искал поддержки в ссылке на абоский трактат, в котором об этом не говорилось. — «Да, в тексте; но в актах переговоров найдется», — возразил Румянцев, в опровержение чего в свою очередь Стединк сослался на верельский договор, упразднивший абоский трактат. — «Напротив, отвечал граф, он только подтвердил его». — Спор кончился сделанным со стороны Стединка, впрочем мимоходом, указанием на то, что абоские обязательства потеряли силу уже потому, что Россия гарантировала ими шведскую конституцию, с тех пор несколько раз опрокинутую, без того, чтобы с русской стороны были предъявлены какие-либо протесты.[122] После всех этих продолжительных и утомительных прений, Румянцев, по его собственному признанию, сделав вид, что считает конференцию по несогласию Швеции уже прекратившейся, выразил Стединку сожаление, что фридрихсгамское свидание не послужило к установлению мира. Затем встал, чтобы оставить заседание. По болезни Стединка совещания происходили у него на квартире. Но последний стал просить, чтобы дать ему время на размышление о бывшем разговоре и притом дождаться возвращения адъютанта его Тартонваля, который должен был приехать вслед за Остбомом и привезти еще дополнительные повеления. Румянцев согласился.

Это заседание и болезненная горячность Стединка сильно подействовали на гр. Румянцева. На другой же день он обратился к Государю с новыми ходатайствами. Извещая его, что не видит иных со стороны Шведов возражений, как по вопросу о северной границе, он пояснял, что при настойчивости получится и Каликс; но, спрашивается, нужно-ли этого желать? — «Барон Стединк, — писал Румянцев, — уже высказался на этот счет Алопеусу, и хочет еще говорить со мной. Он с чувством и со слезами на глазах нарисовал ему картину той опалы, которой подвергнется за подпись трактата, продиктованного уже Швеции и ни в чем им не измененного; говорил о своих преклонных годах, о прежних своих заслугах и глядел на настоящие переговоры, если не достигнет ими никакой уступки, как на несчастье, которое лишит его всего уважения, прежде заслуженного.

«Скорбь одного человека, — продолжал Румянцев, — насколько бы он ни был достоин участия, не должна, Государь, идти в счет, когда речь ведется о пользах государства; я это знаю. Но и не с личной точки зрения я представляю В. В-ву эту картину; я приписываю ей большие размеры и большее воздействие, быть может вредное для хода Ваших дел. Тягостная мысль, тревожащая теперь Стединка, что он не добился при нынешних переговорах, приходящих уже к концу, никаких изменений в трактате, может совсем подорвать его здоровье, и в самую минуту подписания мира мы будем поставлены в