Я вспоминаю... - Федерико Феллини

Принесли темно-красный апельсиновый сок. Я отметила, что он окрасил апельсины в безусловно подходящий цвет, чем доказал, что он — настоящий художник. Он пригласил меня в свой офис посмотреть его рисунки.

С нашей первой встречи Феллини уехал на велосипеде. За рулем он не смотрел перед собой, а оглядывался назад, то есть поступал прямо противоположно тому, что, по его словам, делал, снимая фильмы. Он обернулся ко мне, сначала махнул одной рукой, затем — другой, а потом обеими руками одновременно. Под тучной фигурой Феллини, облаченной в безукоризненный парадный костюм из синего шелка с белой рубашкой и голубым галстуком, велосипед казался до смешного маленьким.

На следующий день я пришла к нему в офис на Корсо д'Италиа в Риме. Впечатляющий фасад дома постройки 1920 года скрывал за собой еще более привлекательный интерьер; последнее вообще характерно для итальянских зданий, умеющих хранить свои секреты. За стеной был сад, разбитый не в расчете на одобрение окружающих, а на радость обитателям дома. По нескольким ступенькам я поднялась на первый этаж, в квартиру, служившую ему офисом.

Комната с высоким потолком была под стать ее владельцу. Она напоминала Феллини. Просторная и солнечная; опрятная, но обжитая; обставленная по-мужски сдержанно и удобно. Это была комната, где начисто отсутствовали атрибуты роскоши и светской суеты; подобного положения вещей, объяснил Феллини, он достиг посредством большого усилия воли; он хранит лишь немногое, дабы избежать загромождения. С годами он обнаружил, что сфера его интересов отнюдь не расширилась. Но не то чтобы сузилась, а скорее в концентрированном виде сосредоточила в себе то, что он считал своим внутренним видением. Иными словами, неким подобием тоннеля, погружаться в который раз за разом побуждала его работа. Светом в конце тоннеля становился завершенный фильм. А сам выход на свет служил сигналом, что близится пора нового погружения.

«Моя работа — это моя жизнь, — сказал он мне. — Больше того, это мое счастье. Отдых для меня — наказание».

И продолжил: «Творчество — духовная работа не прекращающего грезить человечества. Самая важная сторона творческого процесса — установление контакта с внутренним «я» художника и выявление таящихся в нем мотивов.

Фантазия обладает для человека большей ценностью, нежели реальная жизнь. Это легко проверить: начните высмеивать что-нибудь реальное в жизни другого, и это, возможно, сойдет вам с рук; но вам никогда не простят насмешек над плодами чьей бы то ни было фантазии».

Он подвел меня к потертому кожаному дивану, напоминавшему вытертую до блеска атласную перчатку. Демонстрируя свою натуру — натуру человека, не привыкшего делать что-либо наполовину, он шагнул размашистым шагом к одной из книжных полок, заполненной толстыми альбомами его рисунков. Аккуратно достал один из них. Обложка альбома имела такой же потрепанный вид, как и все имущество хозяина этой комнаты. Невозможно было представить себе, что здесь вообще может быть что-нибудь новое. Похоже, стоило Феллини принести что-нибудь новое к себе в офис, как эта вещь старилась уже по дороге. Он сел рядом со мной на диван, положив на колени тяжелый том из уважения к моей белой плиссированной юбке.

«Сонники с моими рисунками сильно запылились, — сказал он. — Я не любитель заглядывать в прошлое».

Показанные им наброски представляли собой не его сновидения, а ночную игру его воображения. «Это действительно видения, а не сны. Подсознание человека создает сны, но его видения — их подсознательная идеализация.

Вот одно из них: я лежу голый на железнодорожных рельсах, — сказал он, открыв альбом на первой странице. — Видимо, это оттого, что в сексуальных отношениях и в жизни я ощущаю свою незащищенность и знаю, чем рискую. — Он вздохнул. — Да, жизнь с женщинами исполнена опасности».

Он перевернул страницу. На ней был изображен тщедушный юноша, погребенный под пышнотелой, типично «фелли-ниевской» женщиной. «В моих набросках, — пояснил он, — Феллини — это несчастное, голое, хилое создание. Он очень худ. Кожа да кости. В своих снах я никогда не бываю толстым. К тому же некогда у меня было больше волос. Он вот-вот задохнется от любви этого исполинского, вулканоподобного воплощения сексуальности. Он надеется заняться с ней любовью. Но ее слишком много для него, его раздавят. Бедный парень. Пропащий человек, жертва собственного либидо. Но умрет счастливым.

Я нарисовал себя таким, каким был примерно в двадцать лет. Это оттого, что внутри я не изменился. Именно так я продолжаю себя ощущать, именно таким себя вижу».

Я спросила его о рисунке с телефоном; на нем было изображено одно и то же женское лицо, только с двумя разными выражениями, одним восторженным, другим гневным.

«Это женщина, с которой я говорю по телефону, — ответил он. — Она страшно ревнует, так как считает, что в моей жизни есть другие женщины. Она права, но не уверена, она лишь подозревает. Женщины соперничают из-за меня — в моих снах».

Он показал мне картинку, на которую его вдохновил сон, увиденный прямо в канун премьеры нового фильма.

«Я — маленький человечек в утлой лодчонке. Волны очень высоки, а вокруг одни акулы. Видите, как я напуган. Лодку бросает на волнах, а у меня нет весел.

Во сне мне удалось спастись. Сидя в лодке, я посмотрел вниз и увидел собственный член, толщиной с дерево. И воспользовался им, начав грести сначала в одну, потом в другую сторону. Так и выплыл».

Он снова перевернул страницу.

«Следующий сон посвящен моему детству. Видите этого юнца, стоящего посреди улицы, совершенно голого? Я вышел прямо в транспортный поток. Вокруг мчатся маленькие машинки. Такое сильное движение, и никаких светофоров, вот я и регулирую поток машин собственным членом.

Как видите, в снах меня никогда не постигает импотенция. Могу делать все, что захочу. Вот почему сны несравнимо лучше реальности. Во сне я могу заниматься любовью двадцать раз за ночь.

Мужчина ведь — довольно хрупкое существо, я хочу сказать, в сексуальном плане. Малейшая случайность может расстроить его и выбить из колеи.

Женщина намного сильнее мужчины. Часто мужчину побеждают женщины, которые его используют, даже если он считает себя победителем. Мужчина очень наивен».

Он продолжал перелистывать книгу. «На одном из своих набросков я сижу в корзине на небе. Но моя корзина не стоит на месте. Я плыву в ней высоко в облаках. Видите?

На этом — я с Папой Римским. Мне около пятнадцати. Я действительно встречался с Папой Римским, который называл меня Фефе.

А здесь я наедине с Богом. Бог — великий творец и разрушитель облаков. На моем наброске Бог — женщина. Нагая и чувственная.