Наша светлость - Карина Демина

Невесомая ладошка ложится на руку, заставляя замолчать. Спасибо. Еще немного и Урфин позволит больше, чем должен бы.

— Подделка!

Именно так и скажут: подделка. Урфин желал опорочить светлый образ леди, дерзнувшей сказать правду на суде.

— Не важно, — Кормак жестом прерывает словесный поток, который готов низвергнуться на голову Урфина. — Это отношения к делу не имеет…

А красных плащей в башне стало вдвое больше обычного.

Суд подходит к логическому завершению, и Кормак пытается перекрыть путь к побегу. Их пропускают, но расступаются нарочно медленно и держатся на расстоянии удара. Но все еще не смеют подняться выше третьего пролета.

Там — территория Хендриксона.

Его люди предпочитают скрываться в тени, но достаточно самого факта их присутствия.

— Их стало больше, — Тисса нарушает молчание, лишь оказавшись за запертой дверью. И засов на ней она задвигает сама. — Почему?

— Кормак показывает силу.

Кивок и просьба:

— Помоги мне раздеться. Пожалуйста. Душно очень… там. Оно все… еще надолго?

— День-два — опрос свидетелей. Осталось немного. Слуги там… те, кто тебя видел или Гийома. Потом перерыв. Приговор…

Она истончилась, сделавшись до того хрупкой, что прикасаться страшно.

— Меня не могут оправдать, — Тисса проводит ладонью по шее, неровной, покрасневшей коже, которая уже начала подсыхать. — Что ты задумал?

— Больно?

— Нет. Но… это опасно. Для тебя.

Теперь ее волосы пахнут этим местом — старым, обреченным. И потускнели от горя. Позволяя себя обнимать, Тисса замирает на его руках, и дыхание ее настолько слабо, что Урфин поневоле прислушивается к каждому вдоху.

— Просто поверь, что я тебя не брошу. Что бы ни случилось, я тебя не брошу, — он целует пальцы, такие тонкие, что странно, как они вообще удержали нож. А если бы не удержали?

— А если тебя убьют?

— Не посмеют… ты потерпи, уже недолго осталось. Пожалуйста. Ради сестры, если не ради меня.

Приносят ужин, и снова приходится следить, чтобы Тисса ела. Она устала, но изо всех сил пытается казаться бодрой. Садится у камина и закрывает глаза.

Ее шкатулка с гребнями здесь, и халат из мягчайшей шерсти, и платья, и круглое зеркало в кованой раме, шкатулки с украшениями и лентами, книги… Урфин не знает, что еще принести, чтобы ей стало легче.

Хотя бы ненадолго.

И сегодняшняя корзинка, оставленная в углу, лишь попытка отвлечь.

— Зачем? — Тисса задает этот вопрос каждый раз, и уже знает ответ.

— Просто так, — в гребнях и шпильках нет ничего сложного, и Урфину нравится расчесывать ее волосы, хотя сейчас он ощущает себя предателем. — Я ведь так ничего не подарил тебе на день рожденья.

В корзинке — белый кучерявый барашек, игрушка, которую покупают детям. И Тисса улыбается, по-настоящему улыбается. Вот уж действительно — ребенок. И проведя пальцем по кожаному ошейнику, читает:

— Мальчик.

Ее смех согревает. И Урфин целует светлую макушку.

— Чтобы ты не скучала, когда меня не будет. На следующий год я что-нибудь получше придумаю.

Повисает неловкая пауза. Тисса не уверена, что этот год будет. Но несчастного барашка прижимает к себе так крепко, что становится завидно.

— А… у тебя когда день рожденья?

— Не знаю.

Костяной гребень скользит по шелковым прядям. И наверное, надо говорить, но сегодня как-то тяжело придумывать что-то.

— Тогда еще не было такого строгого учета. Детей не отмечали. Разве что количество, когда продавать случалось. Ну или вообще по дюжинам. На хозяйстве дети не нужны, вот их и отдавали задешево.

— Куда?

— На фермы. Там уже доращивали. Ребенок, я этого ничего не помню. Случалось просто говорить с людьми, да и вообще разбираться… в вопросе. Обычно продавали тех, что постарше, но мне повезло уйти года в два… примерно.

— И ты… не знаешь, кто твои родители?

— Это не имеет значения.

Не для Тиссы. Она оборачивается и смотрит с таким ужасом, что Урфин прикусывает язык: думать надо, что говоришь. Девочка не привыкла к тому, что людей выращивают на фермах, и родители — не самая нужная в жизни вещь.

— Смирно сиди. Косу плести буду.

— Ты же не умеешь.

— Научусь.

Отворачивается и вправду замирает, но ненадолго.

— Ты… не любишь, когда тебя жалеют.

— Не знаю. Но меня жалеть незачем. Мне не было плохо. Меня никто не бил, не унижал, не морил голодом. Нарочно, во всяком случае. У меня были учителя, которых не каждый себе позволит. И Кайя. Видишь, получилось. Я талантливый?

— Очень.

Краснота добралась до уха.

— Расскажи еще… пожалуйста.

Расскажет. О Ледяном замке и Мюрреях. О возвращении и страхе, который вызывал отец Кайя. Об ошейнике, что стал вдруг значить куда больше, чем Урфину хотелось.

А вот о Фризии и дороге с крестами ей знать незачем.

И о коконе.

И цепи, на которую Эдвард его посадил.

О тренировках Кайя и сломанных костях, крови через горло и ненависти к тому, кто мучит обоих. О том, каким возвращался Кайя и как он забыл, что умеет рисовать… нет, не стоит.

О Магнусовой библиотеке, пожалуй, можно. Пыльные полки и книги, каждая — как дверь в другой мир. И о Ласточкином гнезде, которое Тисса скоро сама увидит. Железный камень в короне скал… дорогах… глупостях… Урфину никогда не хотелось рассказывать о себе. Но Тисса готова была слушать.

И заснула она на этот раз спокойно.

Глава 30. Приговор

— Вы подлец.

— Мне это не мешает жить.

Старые привычки не забываются. И пожалуй, Кайя было легче, чем остальным — он помнил, как правильно жить в кошмаре.

Четко отделять кошмар ночной от дневного.

Держать барьер между собой и миром настолько прочный, насколько это возможно.

Давить эмоции, отодвигая на край сознания. Ограничивать разум, отрезая заодно и блок. Кайя не способен его преодолеть, но запереть в себе — вполне. Позволить телу самому использовать заученные позы, жесты и фразы.

Избегать людей, которые дороги.

Избегать людей вообще, поскольку они, не замечая происходящего с Кайя, норовят делятся собственным недовольством, повышая риск непроизвольного всплеска.

Ломать.

В этой войне Кайя терпел поражение. Бессмысленные стычки. Барьер. Давление. Нарастающая тяжесть, звон в голове, переходящий в ультразвук. Грохот. Безвкусная кровь на губах.

Темнота.

Возвращение. И легкая дезориентация напоминанием о том, что все может быть гораздо хуже. Иногда отказывала рука, почему-то всегда левая. Порой рвало и подолгу, поэтому Кайя перестал есть. Однажды, очнувшись, он понял, что не способен говорить — он забыл значения слов. В другой раз выяснилось, что напрочь не помнит, как следует дышать. И вспоминал минут пять, радуясь тому, что это время способен продержаться без кислорода.