Битва во времени - Юрий Леляков

— Heт, но как же так, — совсем неуверенно начал Джантар. — Ведь было угнетение…

— Смотря как его понимать! Если, например, один табунщик целую осень собирает мох по горным склонам, чтобы зимой было чем кормить молодняк, а другой, недолго думая, кормит помоями, теряет всё стадо и нанимается в батраки к первому — это угнетение? И потом тот перед ним же виноват — потому что богатый? А город — должен принять и где-то устроить всех таких? Иначе — они снова имеют право жечь, грабить, разрушать? Хотя и мы тогда думали: все они включатся в общее дело как равные, станут честно работать на общее благо без угнетения… Казалось: вдруг это люди, которым быть бы учёными, врачами, политиками — а ими возмущаются: они… ленивы как крестьяне! И хотели дать им всё, что было у нас самих…

— И что теперь? — снова заговорила Таюльме Фаярхай. — Тысячи заводов выпускают миллионы ненужных вещей низкого качества, перегоняют в брак ценнейшие ресурсы планеты — потому, что в деревне они жить и работать не хотят, а в городе — не могут? А отходами этих производств отравлены почва, реки, моря, атмосфера… И что, сделало это их самих хоть немного лучше? Когда тут, на городской работе — им всё дай, и дай, и дай что-то сверх положенного, пойди на риск нарушить закон и ответить за это… Oторви что-то от семьи, дома, детей, и дай им, которые сами побогаче тебя — как какую-то дань, оброк. Или жди от них подлости… На ремонт какой-нибудь техники — дай, на ремонт самого здания и автомобилей — дай, на прокладку видеофонной связи между палатами и комнатой для посетителей — дай… И всё — из фондов, для этого не предназначенных. Или — ремонтируй всё своими руками, которым нельзя терять чувствительность и точность движений. Или — они сделают всё так, что техника откажет прямо на операции — за то, что к ним не «проявили уважение», не унизились этой подачкой… Я уж не говорю о переписке с доносами из какого-то института, что разработанный у нас протез внутреннего уха будто бы никуда не годится — только потому, что разработан не их группой, не в их ведомстве! А суды потом ничего не желают понимать… И ты сам читаешь — в газетах, кого и за что судят. Судят глухих, слепых, парализованных, судят женщин, у которых есть дети… Судят за то, что ответил на удар в драке, не объехал пьяного пешехода — который сам лез под колёса, собирался продать за границу собственное изобретение — которое не нашло применения здесь; или — не знал, как освободить явно больного человека от армии при том, по какому ограниченному списку диагнозов это возможно — и с отчаяния оформил просто карликовый рост как синдром с недоразвитием психики… А как, бывает — сами приходят в обычной гражданской одежде в разные учреждения, рассказывают жалостные истории, в которые трудно не поверить, просят помочь в обход закона — и когда кто-то соглашается, вдруг достают свои жетоны! Или — где-то в толпе, среди людей, вдруг начинает вести себя как хам, кто-то возмущается — а он и тут вдруг достаёт свой жетон: «Вы арестованы»! А — за что? Кого так «разоблачают»? Тех, кто согласился помочь малограмотному бедняку, или встал на пути хулигана — которых изображали? Или — сами устраиваются куда-то на работу, будто бы с настоящими документами… Вернее — внедряются, как когда-то в тыл врага, но это сейчас, в наши, мирные лоруанские учреждения — для каких-то расследований! Да, им дано и такое право… А на работе и есть — много всяких нарушений, нечестных людей, не всегда знаешь, как и с кем себя вести. И вдруг — тот, кого все принимали за санитара или шофёра, достает полицейское удостоверение! И попробуй угадай — кого и в чём сочтёт виновным? А с ним раньше и обращались как с санитаром или шофёром — не зная, кто он на самом деле… И так — могут обмануть любое учреждение, и до поры до времени не узнаешь, кто работает рядом с тобой. Сколько людей о таком рассказывали… То есть — страшно должно быть вообще и работать, и просто жить? И ты думаешь, можно что-то доказать такой власти — просмотрев эту запись? Есть законы о хранении тайн и их разглашении — и потом уже ничего не докажешь…

— Но… как же так? — вырвалось у Джантара. — И… куда смотрит народ?

— Вот именно… — горестно вздохнула Таюльме Фаярхай. — Есть плохие люди — но народ всегда прав. Будто не из них же он значительной частью и состоит… И как — раньше даже преподавателей институтов увольняли со скандалом, с позором: за слишком сложные теории, которых не мог понять студент «из народа», как его ни натаскивай на подготовительных курсах… Или — заставляли преподавать какой-то бред, но попроще, чтобы те могли понять… А потом — они всё равно сшивали встык вену с артерией… Не все, конечно — есть у нас специалисты высокого класса, тоже из крестьян… Но почему потомственный врач — это как-то… ниже и подозрительнее, что ли? Ну, если все — одинаковые граждане?..

— И будто я уже не рассказывала тебе про Сагилайскую тюрьму, — добавила бабушка. — Как мы в одном рейде отбили у каких-то временных властей деревню Сагилао — а там поблизости оказалась тюрьма. И освободили оттуда всех — и думали: бывшие арестанты или разойдутся по домам, или останутся там вести хозяйство, уже как община свободных тружеников… А потом, уже зимой — как будто в другой, совсем непохожей местности — опять захватили тюрьму, стали открывать камеры, вывели арестантов во двор, хотели объявить и им, что теперь они свободные граждане, могут идти куда хотят, и вдруг смотрим: в толпе — знакомые лица! Причём — и некоторых охранников мы уже где-то видели в качеств арестантов! И те тоже нас узнают, странно так ухмыляются… И что оказалось — мы опять были в Сагилао, только не узнали места, потому что лежал снег… А в тот раз — их бандитские главари решили: никто никуда не уходит, все остаются на месте, сами они — как начальство и охрана, остальные, как раньше — арестантами, и будут по-прежнему исполнять приговоры любой власти, какая займёт эту территорию! И что ты думаешь — власть несколько раз менялась, а они и принимали осуждённых кем попало, и даже выпускали, у кого подходил срок, но правда, и расстреливали, и вешали — всё согласно приговорам! И что было делать — пришлось оставить тюрьму тюрьмой, уже под законной властью и с законной охраной. А из тех главарей — двое после войны опять попали туда же… Вот так-то, Джантар, им нужна свобода. Просто страшно по ошибке поднять таких людей на борьбу за неё…. И у них везде — свои, бандитские организации, против которых бессильно само тюремное начальство. Распоряжаются деньгами, оружием, имеют связи в полиции… А мы по-прежнему думали, что это — бедные и несчастные первобытные люди, которым надо помочь войти в цивилизацию… Когда уже само государство — и то зависит от крупных банд! Ведь тюрьмы — тоже производства, есть даже продукция, которую выпускает всего одна тюрьма в стране — а тюрьмой распоряжается банда. Да, вот и открыли дорогу свободному от денег труду… А насчёт права на судебную защиту — Лахтанхор Махрантай хорошо сказал: формальные права есть, но в каком состоянии будет человек, пока дождётся реализации этих прав? Через что пройдёт, пока докажет, что не убивал, не воровал, не получал что-то обманом? А это — его жизнь, жизнь его родных и близких… Так что, пока люди болеют неврозами и психозами, ошибаются, забывают и факты, и вещи, наконец, просто сводит личные счёты — такая судебная система сама по себе опасна…

— Значит, так и есть… — с какой-то внезапной обречённостью произнёс Джантар, отворачиваясь к окну — за которым с затянутого серыми облаками неба падали крупные капли, оседали на ещё безлиственных ранней весной спиралях деревьев, и грохотали по подоконнику, будто обрывая что-то своей дробью у него в душе. А … он-то ещё думал обо всех этих нелепостях переходного периода: когда кочевые племена наскоро переводили на оседлость, переселяя в сооружённые из какой-то особо горючей древесины дома — а по юртам оставшихся кочевников ходили специальные дружины, сваливая всё, что найдено как заготовленное для какого-то традиционного праздника, в выгребные ямы; детям в тропическом климате — как школьную форму выдавали зараженные червями ватники; взрослых — заставляли маршировать с пением каких-то странных гимнов о всеобщей готовности умереть; правительство Морокоду собралось уже было переводить все языки страны на лоруанский алфавит (остановило эту реформу лишь то, что звук «ч» пришлось бы передавать тремя буквами); и даже — предполагалось (страшно представить!)… полностью истребить чинхурное дерево как биологический вид, невзирая даже, что каймирцы тысячелетиями употребляли отвар его коры в качестве повседневного напитка: переселенцы из Центральной Лоруаны, видите ли, пристрастились жевать незрелые побеги как наркотик!.. И как он только теперь вдруг понял: нет, не было целью этих «реформаторов» общее благо! Иначе — в таком количестве не уничтожали бы своих, голословно заподозренных в трусости, и — в буквально животной ненависти ко всякой культуре, образованию — не подселяли в дома даже известных учёных каких-то нищих и уголовников, и — вначале так громогласно отрекшись от денег и торговли — сами подали бы обществу пример, как без них жить, a не расплодили заново организованную преступность, воспитав тупыми стяжателями даже собственных детей! И уж конечно — не заполонили бы все учреждения толпами низких людей, в своей примитивной хитрости даже неспособных понять, что значит «работа на общее благо», не парализовали бы всякую созидательную деятельность — мелочной групповой вознёй, а развитие науки — «насущными нуждами простого человека» (для которых, однако, тоже мало что делается)… И это они, сами пожившие вдоволь — всё призывают молодёжь в давно ненужную армию, возлагая на только вступающих в жизнь людей какой-то долг ненависти и смерти, а те ещё должны быть благодарны, почитать их за такую жизнь, как они устроили новым поколениям… За — едва посильный для детей бесплатный труд, отравленные реки, дикую судебную систему, переполненные подонками общества учреждения… Хотя — и не мириться же со всем этим! Надо что-то делать…