Вельяминовы. Время бури. Книга четвертая - Нелли Шульман

– Нет! – Питер рванулся вперед, забыв про обстрел, слыша плач ребенка. Звонил колокол, снаряд разорвался почти у его ног, голова стала легкой. Он погрузился в темноту.

Мейденхед

На огромном, старом дубе, у ограды кладбища распускались первые листья. Дерево будто окутала зеленая фата. Пахло свежей травой, под склоном холма, поблескивала Темза. Серые стены церкви святого Михаила обросли мхом, внизу, где надгробные камни подступали к входу. Над старой, черепичной крышей, вились птицы.

Джон стоял, в штатском, траурном костюме, за оградой кладбища, глядя на спины кузенов. Питер тоже был в трауре, Стивен повязал на рукав мундира черную ленту. Герцог обернулся на дорогу, ведущую к усадьбе. Они приехали на похороны, и сегодня отправлялись обратно, по рабочим местам, как думал Джон.

Из Блетчли-парка сообщили, что Монахиня пока не вышла на связь, но герцог не беспокоился. Рандеву в Фужере назначили на следующую субботу, а сегодня была среда. В любом случае, Монахине запрещалось пользоваться радиопередатчиком, до тех пор, пока она не оказалась бы на базе отряда. На встрече после Рождества Мишель объяснил Джону, что они обретаются в местах, где, когда-то, сражались силы генерала де Шаретта.

– Предок Теодора у него инженером служил, – коротко улыбнулся Мишель, – Теодор у нас тоже взрывными работами заведует. Впрочем, старый лагерь де Шаретта слишком близко к Ренну. Мы дальше на северо-запад отошли. В охотничьем доме все в порядке. Коллекции наши, в подвале, хорошо спрятаны, но не стоит рисковать, болтаясь рядом с городом… – Джон поинтересовался судьбой картин Лувра. Густи, в Блетчли-парке, рассказала ему о шахтах Саксонии, где нацисты собирались прятать сокровища. Мишель помрачнел:

– Я знаю об этом плане. Джоконды, или Венеры Милосской им не найти, а Гентский алтарь, я думаю, нам придется долго искать, после победы, – добавил Мишель.

– После победы… – Джон оставил кузенов у свежих могил.

Леди Юджинию похоронили на участке Кроу, неподалеку от камня, погибшим на морях, где были высечены имена ее родителей и бабушки. Она лежала рядом со своим дедом, Питером Кроу. Джон вспомнил надпись:

– Он был светильник, горящий и светящий. Питер с моим прадедом в том взрыве погиб, на Ганновер-сквер… – на камне темного гранита, покойный отец Джона, добавил строчку о пропавших леди Джоанне и Вороне:

– Констанцы там нет. Стивен не говорит о ней, не хочет вспоминать. Слишком больно… – он тоскливо посмотрел на церковь. Тони была атеисткой, но Джон всегда молился за нее, и Уильяма, прося, чтобы они оказались в безопасности.

– Тони напишет, – успокоил он себя, – непременно. Хотя год прошел, она бы могла много раз написать… – Джон понимал, что дядя Джованни, рано или поздно, узнает, где находится дочь:

– Он радиограммы расшифровывает, с континента, заменяет связистов. Он меня спросит, кто такая Монахиня… – дядя работал по контракту, был штатским человеком. Джон, вообще-то, мог ему ничего не отвечать.

– Лаура его единственная дочь… – вздохнул герцог, – у меня не получится соврать. Главное, чтобы она добралась до Фужера, чтобы ее не арестовали. Она очень осторожна, и документы у нее надежные… – такие же бумаги имелись и у пани Качиньской, в Роттердаме. Джон не хотел сообщать дяде Хаиму о том, куда направится Эстер, летом. Звезда обещала сама связаться с отцом. США были нейтральной страной, почта туда ходила исправно.

Сняв летную фуражку, Стивен держал ее под мышкой. Он пришел на похороны с кортиком, старое, тусклое золото эфеса переливалось под весенним солнцем. Леди Августу похоронили у могилы деда Ворона, сэра Стивена Кроу.

– Николас тело из Арктики привез… – Джон шел к усадьбе, чиркая спичкой, пряча огонек от легкого, теплого ветра, – тетя его в Париже похоронена, леди Юджиния, а сам Николас неизвестно где… – Стивену дали отпуск, на месяц. Потом он отправлялся в Северную Африку. Маленькая леди Августа лежала в госпитале, но девочка бойко ела. По заверениям врачей, к Пасхе ее можно было забрать домой.

– То есть в Хэмпстед. Питеру надо в госпиталь вернуться. Его под честное слово на похороны отпустили… – Клара уверила полковника, что выкормит малышку:

– Где четверо, там и пятеро, – под глазами женщины залегли темные тени, – не беспокойтесь, пожалуйста, сэр Стивен. Детям станет легче, если новая девочка дома появится… – Людвига похоронили на кладбище в Хайгейте, неподалеку от могилы Маркса. Питер заплатил и за участок, и за погребение. У девочек начались каникулы в школе. Питер сказал Кларе:

– Поезжайте в Мейденхед. Малышка все равно в госпитале, до Пасхи… – полковник Кроу написал распоряжение, по которому его содержание выплачивалось миссис Кларе Майер:

– Пока война не закончится, – хмуро сказал Ворон, – потом я с Густи обоснуюсь на какой-нибудь авиационной базе. Будет ходить в школу, а я буду летать. С Густи… – поморщившись, как от боли, он оборвал разговор.

– Дядя Джованни сейчас дома… – Джон подошел к воротам усадьбы, – миссис Кларе с обедом помогает… – он вез кузенов и дядю в Лондон, на служебном автомобиле:

– Я сам в Африку отправлюсь, осенью. То есть через Африку… – в Палестину добирались кружным путем, на самолете, через Кейптаун и Багдад. Путь занимал неделю. Гражданских лиц на подобные рейсы, конечно, не сажали:

– Миссис Клара и не поедет в Палестину. Только если после войны… – из деревни, приходила пожилая семейная пара, ухаживать за домом и садом. Джон смотрел на цветущие гиацинты, на клумбах, на черного кота. Томас лежал на гранитных ступенях, у входа, едва слышно мурча. Пауль, в суконной курточке, устроился рядом. Мальчик вертел деревянную пирамидку.

Присев, Джон погладил светловолосую голову:

– Скоро обед, милый. На реку сходишь, с мамой и сестричками… – Пауль показал игрушку:

– Для девочки. Аарон ей отдаст… – из открытого окна слышался голос Клары:

– Накрывайте на стол, милые. Мистер ди Амальфи, – ахнула женщина, – не надо, я отнесу. Вам тяжело. Аарона возьмите… – ребенок радостно засмеялся.

– Сирота, – внезапно, горько подумал Джон, – ему год, а он сирота. И маленькая Августа тоже… – он взял у Пауля игрушку:

– Молодец, очень аккуратно сделано. Мама тебя в мастерскую отведет, в Хэмпстеде… – Клара нашла мебельщика, эмигранта из Германии. Он согласился взять Пауля подручным.

Мальчишка посопел, привалившись к боку Джона. Голубые глаза блестели:

– Было страшно, – пожаловался Пауль, – я кричал. Я не смог… – он замолчал, – не смог ничего сделать. Она бы смогла… – мальчик замер, глядя в небо, на стаю птиц. Голуби, снявшись с крыши церкви, полетели за Темзу, на юг:

– Она бы смогла… – Пауль вздохнул, – она… – Джон не стал спрашивать, кто. Обняв мальчика за плечи, он поднялся:

– Пойдем, милый. Дядя Питер и дядя Стивен возвращаются, пора за стол.

Интерлюдия

Бретань, март 1941

Часы на старинной башне, грубого камня, медленно пробили шесть вечера. Тринадцать башен Фужерского замка царили над городом, над медленной рекой Нансон, возвышаясь на гранитной скале. Замок в двенадцатом веке, разрушил английский король Генрих Плантагенет, при вторжении в Бретань. Местный барон, Рауль де Фужер, немедленно отстроил крепость. В следующие триста лет замок жгли, захватывали, и восстанавливали, пока, наконец, Бретань не успокоилась. Стены поросли мхом, на серой черепице остроконечных шпилей, на крышах, ворковали голуби.

Над городом простиралось нежное, зеленоватое весеннее небо. На востоке медленно поднималась мерцающая Венера. На главной улице городка торговцы складывались, убирая с лотков провизию. В деревянных бочках с водой шевелились речные раки, в сетках лежали устрицы, в растаявшем льде сверкала чешуя рыбы, привезенной сюда с побережья. Мясники снимали с крючьев куски молодой баранины, от овец с запада, пасущихся на приморских лугах. Они сворачивали гирлянды сосисок, домохозяйки еще торговались за кости, для бульона. В холщовых мешках громоздились прошлогодние овощи, картофель, морковь и лук. Из свежей зелени пока продавали только цикорий. Бакалейщик занес в лавку бумажные пакеты с гречневой мукой. Полки внутри были уставлены банками с фасолью и чечевицей, лесным медом и ягодными джемами.

У булочной скопилась маленькая очередь. Здесь пекли румяные булочки кунь-аман, с карамельной корочкой, гречневые блины, картофельные оладьи. На подносах красовались куски клафути, с изюмом и сливами.

Стены домов, на главной улице городка, были увешаны красными флагами, с белым кругом и черным силуэтом стилизованного горностая, геральдическим символом Бретани. Знамена национал-социалистического союза бретонских рабочих колыхались в теплом, весеннем ветре. На плакатах, Теофиль Жюссе, лидер партии, призывал юношей записываться в национальную милицию. Жюссе, на снимке, гордо носил повязку бретонского СС, как его называли, белую, с черным крестом.