Прядильщица Снов - Тория Кардело

Зал вокруг них менялся. Кошмары исчезали, уступая место прекрасными, волшебными снами.

Роман видел себя на сцене огромного концертного зала. Он играл на рояле, и тысячи людей аплодировали ему. Видел себя в дорогом костюме, идущим по роскошным дворцовым коридорам. Рядом с ним — Агата, ослепительно красивая, улыбающаяся.

Видел себя в школе, но теперь все было по-другому. Парни смотрели на него с завистью и страхом, а девчонки заигрывали, привлекали внимание.

Видел, как жизнь превращается в сказку. Победы. Успех. Признание.

Все это проносилось перед глазами калейдоскопом ярких образов. Голова кружилась от восторга и предвкушения.

А где-то глубоко внутри испуганный голос семилетнего мальчика, пережившего трагедию, спрашивал: «Что ты наделал?»

Но Роман заглушал его и сжимал руку Агаты крепче. Погружался в новый, прекрасный сон, обещавший скоро стать реальностью.

* * *

Солнце ударило в глаза сквозь неплотно задернутые шторы. Роман проснулся резко, будто кто-то выдернул вилку из розетки сна. Моргнул. Еще раз.

Реальность обрушилась всей своей неумолимой тяжестью — не постепенно, как обычно, а сразу, одним ударом.

«Что-то не так. Что-то определенно не так».

На мгновение его охватила растерянность, как всегда после глубоких снов: где он? Кто он?

Ощущение кровати под спиной — слишком мягкой, непривычной. Запах свежего постельного белья и… лавандового саше? Это было новым, в их доме никогда не пахло лавандой. Только выпечкой и лекарствами.

Роман открыл глаза. Комната до странности походила на его спальню и одновременно была абсолютно другой. Те же размеры, то же расположение мебели, но всё выглядело… дороже, светлее и чище. Шикарный письменный стол вместо старого, с облупившейся краской. Большой монитор компьютера, о котором он мог только мечтать. Книжные полки, заполненные нотными сборниками — коллекционными изданиями в кожаных переплетах.

«Сработало», — пронеслось в голове, и внезапное осознание лавиной обрушилось на него.

Он помнил всё. Помнил то, что должен был забыть.

Ткань Снов. Предложение Агаты. Выбор. Его мать…

Сердце ударилось о ребра. Один раз. Второй. Роман резко встал, оделся механически, как робот, управляемый кем-то невидимым.

«Мама?»

Тишина казалась осязаемой, густой, как кисель. Он вышел из комнаты, ведомый необъяснимым предчувствием.

На кухне кто-то напевал странно знакомую, но в то же время совершенно чужую мелодию. Роман замер в дверном проеме, не решаясь сделать шаг. За столом сидела женщина. Длинные темные волосы, изящные руки, безупречная осанка. Она подняла взгляд — эти глаза определенно не принадлежали его матери. Они были слишком синими, слишком глубокими, будто колодцы без дна.

— Доброе утро, Рома, — от ее бархатистого гипнотического голоса по коже пошли мурашки. — Завтрак почти готов.

«Агата».

Он знал, что это она, хотя внешне она напоминала идеализированную копию его матери. Похожий овал лица, те же жесты, даже родинка на шее на месте. Но в ней ощущалось что-то инородное, как неверная нота в знакомой мелодии.

Роман смотрел на нее в упор и не мог произнести ни слова. Где его мама? Мама с ее шрамами, с ее застенчивой улыбкой, с ее привычкой заправлять волосы за ухо? Мама, которая готовила ему блинчики с малиновым вареньем?

— Почему я все помню? — спросил он без предисловий, но голос прозвучал ровно, несмотря на ураган внутри. — Я должен был забыть.

Она загадочно улыбнулась. Эта улыбка никогда не принадлежала его матери.

— Так ты же сновидец, — произнесла она пугающе будничным тоном, разбивая яйцо на сковороду. — А сновидцы не забывают. Это естественно. Ты разве не знал этого?

— Стоп, что? Какой еще сновидец?

Она подробно рассказала о Ткани Снов, о своей власти над этим местом и о смысле всех сделок. Только сейчас он понял, с кем связался — но было уже поздно.

— Обычные люди, заключившие сделку с Тканью Снов, помнят лишь новую реальность, пока не коснутся предмета-ключа или проводника, — пояснила она. — Но ты особенный, Рома. Ты — сам проводник. — Она слегка наклонила голову, как будто говорила о чем-то незначительном, а не об изменении судьбы. — Но ведь это не имеет значения, правда? Память — весьма эфемерная вещь.

Внутри разлился холод. Значит, он обречен помнить? Помнить, что предал собственную мать? Что обменял ее на… это?

— Что с ней случилось? — прошептал Роман. — Она… умерла?

— Ее никогда не существовало, — ответила Агата спокойно. — По крайней мере, здесь. Реальность переписана. Для всех остальных я всегда была твоей матерью.

Волна тошноты подкатила к горлу. Он вскочил, пробежал мимо Агаты и заперся в ванной. Его выворачивало наизнанку — не столько физически, сколько душевно. Когда приступ прошел, он долго стоял, опираясь о раковину, разглядывая свое отражение в зеркале. Лицо побледнело, черты заострились, но синяки и ссадины исчезли, словно их никогда не было.

Он совершил это. Он стер собственную мать из реальности. Из-за чего? Из-за школьных издевательств? Из-за стыда?

Чувство вины накатывало волнами, такими сильными, что темнело в глазах. Хотелось кричать, но крик застревал в горле. Хотелось плакать, но слезы не шли. Он сполз на пол и сидел там, обхватив колени руками, раскачиваясь взад-вперед, пока не услышал осторожный стук в дверь.

— Рома? — в голосе Агаты послышались смутные нотки беспокойства. — Ты в порядке?

— Да, — ответил он, хотя она явно понимала, что это ложь. — Всё нормально…

* * *

Следующие недели проходили как в тумане. Роман механически просыпался, шел в школу, выполнял домашние задания, отвечал на вопросы. Но всё словно через пелену.

В школе всё изменилось, как и обещала Агата. Макс и его компания, в новой реальности забывшие о той стычке, просто избегали его, бросая косые взгляды в коридорах. Одноклассницы пытались заговорить с ним, но он не отвечал. Учителя восхищались его успехами в музыке. Все вокруг завидовали его «крутой маме».

Крутая мама. Агата действительно производила впечатление, когда появлялась в школе на родительском собрании. Стильная, утонченная, с безупречными манерами. Директор школы лебезил перед ней, учителя улыбались, и даже сами ученики глазели на неё, как на кинозвезду.

Но Роман не мог смотреть на неё без острого приступа отвращения к себе. Каждый раз, когда она называла его «сыном», внутри что-то обрывалось.

Он почти не ел. Почти не разговаривал. Погружался в музыку, чтобы не думать. Играл, играл, играл — пока пальцы не немели, пока в глазах не темнело от усталости.

— Ты себя разрушаешь, — однажды вечером сказала Агата, когда нашла его за пианино в третьем часу ночи.

Он не ответил, продолжая играть ноктюрн Шопена.

— Рома, — она подошла ближе, — я могу помочь. Я знаю, что ты чувствуешь.

— Вы ничего не можете знать