Приключения сомнамбулы. Том 2 - Александр Товбин

Дель Сарто? «Святое семейство».

Боттичелли? «Портрет знатной женщины». Мальдини, знаток интригующе-романтических биографий всех, наверное, знатных флорентиек, глубоко вдохнул и… на меня излилась ещё одна душещипательная история…

Мы возвращались тем же путём – вверх, вниз по каверзно прятавшимся во тьме ступеням. Я всё ещё оставался в плену Джорджоне, его «Трёх возрастов», вчитывался в смелую цветовую гамму облачений-тканей на трёх фигурах, являвших нам, судя по всему, три фазы жизни одного человека; гамма растягивалась от красного к зелёному, от огненно-красного кафтана, облегавшего спину смотревшего на зрителя старика, через гранатово-коричневое, с оранжевыми блестящими лентами, одеяние мальчика, державшего в руке белый листок бумаги, и, наконец, дотягивалась до болотно-зелёного, с шитьём, тонкого камзола мужчины, повёрнутого ко мне-зрителю в профиль, чуть склонившего голову, что-то мальчику объяснявшего; ещё была непроницаемая чернота фона, из него едва проступала мягкая чёрная шляпа мальчика. И – бил слева, откуда-то из-за рамы свет, таинственный свет. Или всего-то сильная, но невидимая зрителю лампа? Глаза мало-помалу привыкали к темноте, я вспоминал вслух горячие путаные рассуждения юного, искреннего и беззащитно-наивного живописца, Алёши Бочарникова, с ним я недавно познакомился в мастерской у Бакста; Алёша истово верил в запредельный, не лучами какими-то, выявленными и направленными мазками кисти, но сплошняком пронзающий краски на холсте свет.

– Нам бы тот свет не помешал, – пошутил Мальдини, хватая меня за локоть, когда я в очередной раз оступился.

И – натуральный свет, прямой и отражённый, яркий, до рези в глазах; в окнах, за рекой, крышами – воздушно-сиреневые, еле отличимые от неба горы. Мальдини чуть отстал, аккуратно повернул портрет бедного незабвенного Франческо 1 лицом к стене.

Мы снова в Уффици.

Прелестные потолочные росписи меж тёмными деревянными балками, фриз из портретов. У тициановской «Венеры» Мальдини хитро на меня глянул, мол, как вам хвалёный венецианец? Да, сладковатая красивость, поспешность кисти… а-а-а, дель Сарто, «Мадонна с гарпиями». Мальдини поведал мне о тонкостях одухотворения скульптуры живописью; статуеподобная Мадонна, поднятая на пьедестал, Святые по бокам от неё в струящихся тканях…

Вспомнились воспетые Тирцем колонны на пьедесталах.

Вот оно что! Истинно-великий, совершенный и безошибочный дель Сарто был, оказывается, совсем не прост! Не распознанный возмутитель флорентийского спокойствия, писал уже, оказывается, не Мадонну, а её образ. Что ж, достойное напутствие давал дель Сарто своим двум дерзким ученикам – подумал я, но промолчал, боясь причинить моему гиду новую боль.

Мы шли из зала в зал. – А как вам этот очаровательный сосуд греха? – глаза Мальдини смеялись, – а этот? Я узнавал об истинных судьбах юных авантюрных моделей, с которых писались мадонны, о многовековых приключениях ювелирных украшений, некогда поблескивавших на этих вот шеях, пальцах.

Многое ещё мне довелось услышать прежде, чем в темноватом переулке, перспективу которого замыкал романский, со скромным плоским мраморным порталом фасадик церкви Санта-Стефано-аль-Понте, мы нырнули под тусклую вывеску «Ristorante».

Мальдини углубился в винную карту, долго и серьёзно выбирал кьянти, наверняка, такое, какого мне ни за какие деньги не смогли б предложить в Сиене, потом расшифровывал мне составы гарниров к телячьей отбивной. – Фасоль, обязательно фасоль, – компануя меню, он с усмешкой поругивал недалёких обжор-болонцев, примитивных, не сподобившихся даже на изобретение собственных блюд сиенцев, но особенно досталось пизанцам, они – не иначе как в память о своей давным-давно почившей морской республике – безобразно щёлкали за обедами створками больших чёрных ракушек, громоздившихся в глубоких тарелках: пахнущие гнилостью и тиной моллюски пожирались не в меру памятливыми пизанцами на закуску, на первое и второе. – В средневековье еду здесь, в одном из лучших ресторанов, подавали на дереве, на разделочных досках, в эпоху Ренессанса именно здесь впервые освоили керамические сервизы, знаменитую керамику Монтелупо Фиорентино, – Мальдини перешёл было к тонкостям ритуалов тосканской кухни, которые виртуозно использовались отравителями; тут уже он, почувствовал я, прикусил язык, испугавшись, что я вновь вернусь, не дай боже, к ядовитому подвигу Фердинандо 1, ловко перевёл моё внимание на стародавнюю легенду об одном якобы благочестивом римлянине, якобы покровителе искусств времён Марка Аврелия – Ироде Аттическом; он отравил свою жену-флорентийку, точнее, уроженку Фьезоле, отравив, с избыточным красноречием доказывал, что его оклеветали, римский суд отравителя-римлянина, разумеется, оправдал… невнимательно слушая, я пытался разобраться в сгущённых впечатлениях дня. Однако ничего толкового в осадок не выпадало; не нашлось второсортных художников, чьи схематизации помогли бы мне заострить, схематизируя, мысли? Сквозь наслоения образов светил, правда, чистый образ капеллы Пацци… нам принесли спаржевый флан, соранскую фасоль, каштаны Муджелло…

Зажигались за окнами масляные фонари, когда в кондитерской на via de Calzaiuoli мы доедали фисташковое мороженое.

Я зарёкся не огорчать Мальдини, но на перекрёстке via de Calzaiuoli и via de Corso неосторожно спросил: не здесь ли был римский лагерь, отметина истока Флоренции?

– У нас, – досада тронула умиротворённое вкусной едой и отменным вином лицо, не без усилия попытался он скрыть обиду и от притопывания удержался, – у нас, в отличие от жителей городов, наверняка основанных римлянами, не спорят о вероятном месте римского лагеря, колыбель Флоренции – это Фьезоле.

Разрастаясь, белел на фоне чёрно-лилового неба баптистерий. У колонны с крестом Мальдини ждала пролётка; мы распрощались до завтра.

Фьезоланские холмы с увитыми диким виноградом виллами на террасах холмов, славный городок.

Кусты роз на площади; стены, сложенные этрусками, надгробия этрусков.

Вилла синьора Мальдини располагалась неподалёку от центральной площади, на живописном склоне. Мы осмотрели кусты роз, непривычно высокие и густые, с кое-где распустившимися уже жёлтыми и красными – разных оттенков! – цветками. – Жёлтые символизируют здоровье, радость, богатство, а красные… это ранние сорта, но пока больше бутонов, – объяснял Мальдини, – всё распустится к маю.

Затем Мальдини – остроглазая лобастая экономка Сандра готовила угощение – повёл меня в винный погреб.

Что дальше? – перелистнул страницу.

Во Флоренцию я возвращался вечером.

Розы в садах, повсюду розы… и меня синьор Мальдини снабдил молодым букетом. Прощально позлащённые солнцем склоны вмиг потемнели; ритмичное цоканье копыт убаюкивало.

На угасавшем небе одна за другой загорались звёзды. Крыши Флоренции там, внизу, окутывала дымка, проколотая настороженной копьевидной башнею Синьории… над сизовато-сиреневой пеленою гордо плыл купол.

Лукка, 8 апреля 1914 года

Заросшие молодой травой валы крепостных стен с прогулочными дорожками как нечто природное, радующее глаз своей вольготной естественностью; внизу – улица в цветущих деревьях.

Я пошёл наугад, надеясь, однако, выйти к собору, потом отправиться к круглой площади; в лукканском соборе, как я к тому же вспомнил, меня ждала «Мадонна со святыми», первая работа Фра Бартоломео, та, что очаровала Рафаэля.

Соснин пробежал глазами Лукку, Пизу… не пора ли перекусить?

Чувствовал себя загнанным в угол, сооружая бутерброд с сыром, – неужели абсурдистские расследования, в которые его втянули Филозов и Стороженко, действительно увенчаются судом? Жуя, снова – и совсем уже о другом – подумал: каким безоглядно смелым был всё-таки Илья Маркович! Не боялся, что мучительные, такие дорогие ему итальянские открытия станут общими местами путеводителей.

Ничего не боялся он, доверяя своей тетрадке неразрешимую понятийную драму видения.

Не боялся и – писал, писал для всего одного, ещё не родившегося читателя, потом не побоялся, что читатель этот, племянничек, зевнёт, листая… Своевременно попала к Соснину дядина тетрадка! Ещё лет десять тому и впрямь бы лишь небрежно перелистал, теперь – пробирало.

Окраина Помпеи, глубокий раскоп – всего две формы, два цвета. Серая пористая стена из пемзы и огромные, вросшие в стену, рыжие амфоры.