Волчицы из Машкуля - Александр Дюма

Мари почувствовала, как сжимается ее сердце.

— Жан, — произнесла она, — друг мой, ты зашел слишком далеко! Заклинаю тебя, не говори таких слов!

— Да, но этому не бывать! — продолжал Жан, не слушая девушку и меряя шагами комнату. — Но этому не бывать! Если никому нет дела до вашей чести, мне надлежит, раз так сложились обстоятельства, встать на ее защиту и не ждать, пока померкнет слава дома, которому я служу верой и правдой, и я должен его…

И Жан Уллье угрожающим жестом показал, как собирается поступить с молодым бароном.

— Нет, Жан, нет, ты этого не сделаешь! — вскрикнула Мари душераздирающим голосом. — Умоляю тебя!

И она чуть было не упала ему в ноги.

Вандеец в ужасе отпрянул.

— И вы, моя маленькая Мари! — воскликнул он. — Так вы тоже его…

Однако девушка не дала ему закончить фразу.

— Подумай, Жан, подумай, — сказала она, — как ты огорчишь бедную Берту!

Жан Уллье с недоумением посмотрел на девушку, еще не совсем уверенный в том, что его подозрения небезосновательны, но вдруг послышался голос Берты, приказывавшей Мишелю ждать ее в саду и никуда не отлучаться.

И почти в ту же минуту она появилась на пороге.

— Ну, — сказала Берта сестре, — вот как ты готова?

Затем, взглянув внимательно на Мари и заметив, что она расстроена, спросила:

— Что с тобой? Никак ты плачешь? Да и у тебя, Жан Уллье, такое сердитое выражение лица. Эй, что здесь происходит?

— Я вам сейчас расскажу, мадемуазель Берта, обо всем, что здесь происходит, — ответил вандеец.

— Нет, нет, — вскрикнула Мари, — Жан! Умоляю тебя, замолчи! Замолчи!

— Ну, вы меня совсем напугали вашими намеками! А угрожающие взгляды, что бросает на меня Жан, как мне показалось, обвиняют меня в каком-то страшном преступлении. Ну-ка, Жан, выкладывай поскорее все начистоту. Я сегодня в хорошем настроении и не буду на тебя сердиться. Мне так радостно сознавать, что вот-вот осуществится мое самое сокровенное желание — участвовать наравне с мужчинами в войне!

— Мадемуазель Берта, вы можете ответить положа руку на сердце, — спросил вандеец, — разве у вас нет другой причины для хорошего настроения?

— О, я поняла! — ответила девушка, по-своему истолковав его вопрос. — Господин начальник штаба Уллье хочет меня побранить за то, что я взяла на себя часть его обязанностей?

Затем, обернувшись к сестре, она произнесла:

— Готова поспорить с тобой, Мари, что речь идет о моем бедном Мишеле?

— Именно так, мадемуазель, — сказал Жан Уллье, не давая девушке времени ответить на вопрос сестры.

— Ну хорошо, Жан, а что ты имеешь против? Ведь мой отец рад заполучить в свое войско еще одного солдата, и я не усматриваю в своем поступке большого греха, так что незачем так хмурить брови, как это делаешь ты!

— Пусть это задумка вашего отца, — возразил старый егерь, — это его право, но я-то считаю совсем по-другому.

— И что же?

— Надо, чтобы каждый оставался в своем стане.

— И?

— А то…

— Ну, говори, раз начал.

— Хорошо, так вот, господин Мишель не может быть одним из наших.

— Почему же? Разве господин Мишель не роялист? Мне кажется, что за последние два дня он представил достаточно доказательств преданности нашему делу.

— Не спорю, но что вы от нас, крестьян, хотите, мадемуазель Берта? У нас есть пословица: «Каков отец, таков сын». Она не позволяет нам поверить, что господин Мишель стал роялистом.

— Хорошо, вы вынуждены будете в это поверить!

— Возможно, но пока…

И вандеец снова нахмурил брови.

— Что пока?.. — спросила Берта.

— А пока я вам скажу, что такому старому солдату, как я, не пристало быть рядом с человеком, которого у нас не уважают.

— В чем же вы его можете упрекнуть? — спросила Берта с досадой в голосе.

— Во всем.

— Но это значит ни в чем, если нет объяснения.

— Ну хорошо, вопрос в его отце, в его происхождении…

— Его отец! Его происхождение! Заладили одно и то же! Так вот, метр Жан Уллье, — произнесла Берта, нахмурив брови в свою очередь, — знайте: именно его отец и происхождение стали причиной того, что я приняла участие в судьбе этого молодого человека.

— Как это?

— А вот как: моя душа взбунтовалась против несправедливых обвинений, которые мы и наши соседи обрушивали на голову этого несчастного молодого человека; мне надоело слышать, как его попрекают происхождением, которое он не выбирал, отцом, которого он не знал, ошибками, которых он не совершал, а возможно, и его отец не имел к ним никакого отношения; все это показалось мне настолько мерзким и отвратительным, что я решила подбодрить молодого человека, помочь ему исправить ошибки прошлого, если они действительно были, и доказать на деле храбрость и преданность, чтобы впредь никакой клеветник не осмеливался чернить его имя.

— Это не имеет значения! — не сдавался Жан Уллье. — Как бы он ни старался, я никогда не смогу с уважением относиться к его имени.

— А все же, метр Жан, вам придется его уважать, — произнесла Берта твердым голосом, — когда это имя станет моим, как я надеюсь.

— О! Хотя я и слышу ваши слова, до сих пор не могу поверить, что они выражают ваши мысли! — воскликнул Жан Уллье.

— Спроси у Мари, — сказала Берта, оборачиваясь к сестре (та, белая как мел, затаив дыхание слушала их спор, словно от его исхода зависело жить ей или умереть). — Спроси у моей сестры. Я ей открыла свое сердце, и ей хорошо известны все мои печали и надежды. Ты же знаешь, Жан, как я ненавижу ложь и как мне противно перед собой и особенно перед вами скрывать то, что я думаю на самом деле. И потому я счастлива признаться во всем. И вам я скажу со своей неизменной прямотой: Жан Уллье, я его люблю!

— Нет, нет, заклинаю вас, мадемуазель Берта, не говорите так! Я всего-навсего простой крестьянин, но раньше… когда вы были совсем крошкой, вы разрешили называть вас дочкой, и я вас полюбил и сейчас люблю вас обеих так, как ни один отец не любил до сих пор своих собственных детей! Так вот, старик, что был у вас нянькой, держал вас на коленях, баюкал по вечерам, так вот, этот старик, что не мыслит жизни без вас, на коленях умоляет об одном: мадемуазель Берта, не любите этого человека!

— Но почему же? — спросила, теряя терпение, девушка.

— Потому что, и я говорю вам это от чистого сердца, союз между вами невозможен, чудовищен и отвратителен!

— Мой бедный Жан, твоя привязанность к нам заставляет тебя все преувеличивать. Я надеюсь, что господин Мишель меня любит так же, как я его, а в своих чувствах к нему я не сомневаюсь. И если он своими делами заставит людей забыть то, что связано с его именем, я буду счастлива стать его женой.