Андреевское братство - Василий Звягинцев

— Езжайте, — он протянул мне паспорт. — Вы сейчас куда намерены?

Я почувствовал, как пот покатился по спине и мокрыми стали подмышки. Адреса швейцарского посольства в Москве я не знал. Спросит — конец.

— На Сивцев Вражек, — ляпнул я наугад. — У нас там арендован гараж и гостевые комнаты… Но, может быть, вы все же меня просветите — что тут вдруг у вас случилось?

— Езжайте, — повторил человек. — И лучше — в окружную, к Москве-реке, а там по Волхонке. Повезет — доберетесь… — он криво усмехнулся. — Очередная революция у нас здесь. Народ свергает продажный режим Иудушки Троцкого…

— Ну и как, успешно? — позволил и я себе улыбнуться, садясь за руль.

— Пока — да, — ответил, как я теперь понял, инсургент.

Я кивнул понимающе.

— Но если вдруг что-то не выйдет — добро пожаловать в наше посольство. Спросите господина Риттенберга, это я. Честь имею. Долг платежом красен… — последнее я снова произнес по-русски.

— Данке шен. Только у нас и посольское гостеприимство безопасности не гарантирует. Пан или пропал…

Я поднес два пальца к козырьку кепки и дал газ. Пожалуй, и правда лучше воспользоваться добрым советом и крутить руль вправо, потом влево, выезжать сначала на Пресню, а уже оттуда прорываться к цели через Дорогомилово, Смоленскую, Арбат. Раз здесь патрули мятежников, то где-то поблизости могут объявиться и правительственные войска…

— Вот видите, наш волонтер проявил себя совсем неплохо, — снова раздался из динамика голос Кириллова. Похоже, из троицы он относился ко мне с наибольшим доверием и симпатией, а это неплохо, раз именно он здесь «царь, Бог и воинский начальник». — Причем общался он не со своими, а как раз с нашими союзниками, так что…

— Ничего не «так что», — опять вмешалась Людмила. — Еще неизвестно, наши ли это люди или очередная подставка…

— Ну-у, вы, милочка, скоро заявите, что вообще все нынешнее восстание организовано именно для того, чтобы позволить господину Риттенбергу внедриться в наши ряды…

— А я бы и этого не исключала, — буркнула женщина, но ее агрессивный порыв явно иссяк.

— Обещаю, — невнятно из-за того, что он в данный момент прикуривал найденную в подвесном шкафчике сигару, сказал Станислав, — что, когда придет время, я позволю вам застрелить или зарезать его собственными руками. Но до этого сладостного момента прошу демонстрировать полную лояльность и дружелюбие. Вы меня поняли?

— Поняла, — с тоской в голосе ответила Людмила, — но когда будет можно, я его лучше задушу… Он же совершенно не тот, за кого себя выдает. Разве не видно?

— А вы — та? И за кого должен себя выдавать еврей, чтобы вам понравиться?

— Да какой же он еврей! — воскликнула Людмила и осеклась.

— А что, была возможность убедиться в обратном? — с ехидством и елеем в голосе спросил Кириллов, видимо, большой знаток по этой части.

— Я это, хочу сказать, где вы видели евреев под два метра ростом, светлых шатенов с серо-голубыми глазами? И совершенно не картавит. Он остзейский немец, клянусь. А фамилия?..

— Евреи бывают всякие, запомните на будущее. В том числе черные и желтые. Евреев-индейцев не встречал, врать не буду, но крючконосые брюнеты с пейсами и вывернутыми губами живут только в Польше и на Волыни, да и то не составляют там доминирующего типа. Так что успокойтесь… Если человек добровольно называет себя евреем, значит, он еврей. Стопроцентно. Исключений не бывает. Даже сам Троцкий публично заявлял, что он не еврей, а интернационалист…

Беседа была для меня крайне интересна, но впереди замаячил очередной патруль, и я сбросил скорость почти до нуля, обернулся и, отодвинув стекло форточки, перебил ее:

— Таки вы мне скажете, куда ехать, или опять будем выяснять рекомендованный маршрут у людей с винтовками?

Станислав засмеялся, настолько четко мои слова совпали с тем, что он только что говорил.

…Мы проехали мимо того самого «Мотылька», где позавчера все и началось, затем по длинному и узкому переулку позади Никитских ворот, остановились возле зеленых шелушащихся ворот под каменной аркой. Они как бы сами собой открылись, и мы оказались в небольшом, но, очевидно, типичном для того времени и этого района Москвы дворике. Вымощенном белым, сильно уже потертым плитняком, с каретными сараями справа от ворот и длинным одноэтажным флигелем слева. Посередине калитка, ведущая в крошечный чахлый садик из десятка деревьев, нескольких кустов сирени и сухой цементный фонтан в центре. С трех сторон двор окружали глухие брандмауэры пятиэтажных домов, так что ощущение изолированности, безопасности и покоя здесь присутствовало.

Через низкую дверь погреба мы ступили на крутую каменную лестницу, и через минуту я понял, что иду тем же путем, что и вчера, только теперь в качестве зрячего. Число ступенек, повороты, запахи, гулкость отражающихся от кирпичных сводов шагов — все то же самое.

Только пришли мы в совсем другое помещение, а не в то, где меня содержали вначале.

Это была типичная штабная комната, какими они бывают всегда и везде, независимо от времени и места. Столы, заваленные картами, несколько телефонов, задерганные и невыспавшиеся люди в военной и штатской одежде, табачный дым, приглушенный, но заполняющий весь объем помещения гул голосов.

Появление Кириллова и Станислава было воспринято с удивлением (конечно, они вполне могли уже числиться в покойниках или пропавших без вести) и хорошо заметным со стороны облегчением. Очевидно, тот, кто заменил их сейчас, замучился, отвечая на все более настойчивые вопросы вышестоящего командования и одновременно принимая на себя бремя решений, к которым этот человек был явно не готов. Так я сообразил, увидев открывшуюся мне мизансцену.

Этот заместитель, человек лет сорока, неуловимо похожий взглядом и манерой говорить на секретаря-распорядителя журнала, в котором я проработал последние десять лет, одетый в зеленый офицерский китель без погон, отбросил при нашем появлении толстый красный карандаш и метнулся навстречу.

— Вадим Антонович, слава тебе господи, нашлись. А то уж мы тут совсем не знали, как быть и что делать… Разрешите доложить обстановку?

— Пойдемте ко мне, Иван Ипатьевич, там и доложите. И карту захватите…

Как я понял из доклада, состоявшегося в том самом кабинете, где принимал меня Кириллов вчера вечером, мятеж (или, как деликатно называл его исполнявший роль как бы начальника штаба Центрального сектора «товарищ Иванов», «Операция Водоворот») развивался вроде бы достаточно успешно. Бой за опорный пункт Шульгина логично вписался в его первую фазу, потому что одновременно ударные отряды мятежников начали захватывать ключевые объекты города по периметру Садового кольца с выдвижением по радиальным направлениям к центру разведывательных групп. В настоящий момент под их контролем находилось пять или шесть плацдармов на подходах к Бульварному кольцу, а также практически все вокзалы.

Я сидел на стуле рядом с угловым столом, обо мне все словно бы и забыли, обсуждали свои дела совершенно свободно, не используя условных выражений, открытым текстом.

Даже Людмила словно бы меня не замечала, очевидно, категорический приказ Станислава на нее подействовал. Тем хуже для меня, в свое время она постарается расквитаться за вынужденную сдержанность с особой изощренностью. Видимо, подумал я, она страдает каким-то психическим нарушением, может быть — паранойей, ничем другим не объяснить столь агрессивной и непримиримой ненависти к человеку, который не сделал ей ничего плохого, скорее напротив.

К сожалению, я не имел возможности задавать вопросы, хотя многие моменты происходящего мне оставались непонятны.

Меня, в частности, удивила странная позиция и роль войск московского гарнизона. Он как бы оставался принципиально нейтральным, хотя прошли уже почти сутки, вполне определились и направление действий мятежников, и их цели.

Еще — ни сам Троцкий, ни кто-нибудь из членов его правительства до сих пор не выступили с какими-либо заявлениями, не призвали народ и партию к сопротивлению провокаторам и предателям, замахнувшимся на завоевания Октября, не дали даже собственной оценки происходящего. Впрочем, все это могло объясняться тем, что большинство райкомов РКП, обладавших всей полнотой власти на своей территории, или уже перешли на сторону «восставших», или занимали выжидательную позицию, сохраняя при этом контроль за местными охранными и карательными структурами.

Выходило так, что сам Троцкий заперся в Кремле, не зная, как поступить, а на улицах шли полустихийные стычки между не слишком значительными формированиями инсургентов и не имеющими единого командования, но верными центральной власти отрядами ГПУ, ЧОНа и городской милиции.

Я, несмотря на полученную подготовку, в реалиях советской жизни разбирался не слишком глубоко, однако собственный жизненный опыт и знание истории подсказывали, что здесь все не так просто.