Всеволод Иванов. Жизнь неслучайного писателя - Владимир Н. Яранцев

его «работ» «прошло под взглядом» Горького, «тронуто его бессмертным пером, читалось им», уверял Иванов. Но так ли уж много? Мы уже говорили, что в 1929 г., готовя романы для первого собрания сочинений, а затем и для отдельного издания 1933 г., он сосредоточил все действие в романе «Голубые пески» на 1920–1921 гг., сильно сократил его. Одновременно вставил рассказ «Подвиг Алексея Чемоданова» в начало романа и «Бегствующий остров» в качестве третьей части. И назвал этот странный гибрид «Васька Запус, или Голубые пески» повестью. Но необходимо помнить, что работа по переделке «Голубых песков» шла параллельно энергичной работе над романом «Кремль» и, несомненно, влияла на структуру и на дух переделываемых «Песков». И потому главной задачей писателя было не просто отсечь «лишнее», а устранить «хаотичность». И потому он превратил большой роман в большой… рассказ, основное содержание которого помещается между двумя половинами рассказа о Чемоданове – его приезда в город и сражением в Огороде Богородицы. В дни отдыха ему и «приснилась» вся эта история о нелегкой борьбе за советскую власть в Павлодаре и крахе атамана Трубычева в монгольских степях. Здесь он не следит за монгольскими событиями издали, оставаясь в Павлодаре, а встречается со своим оппонентом где-то в Монголии и лично убивает его.

Такое действительно может только присниться! И легенды о голубых песках в исполнении Чокана Балиханова тут нет. Зато есть легенда о великом герое степей Ваське Запусе, «Шэне»-«Великолепном», знающем «чудеса чудес», выкопавшем из земли «железную печать, которой освобождаются для народа все пастбища и все воды и при водах какие есть луга». Как ни переделывай роман, этот романтический, легендарно-фольклорный какой-то стержень его образа убрать не получалось. Хотя у него был реальный прототип – Михаил Запкус, командир Первого Северного морского карательного отряда, установившего советскую власть в Тюмени в 1918 г. Но позже Иванов писал о знакомстве с В. Запусом, очевидно, фигурой вымышленной, существование которого подтвердил в переделанном романе: там есть недописанная «Автобиография Васьки Запуса». Впрочем, тут же переходящая в ту самую песнь о Запусе-«Великолепном». Но сам автор, Иванов, признавая легендарность Запуса, теперь утверждал его реальное существование. И даже написал о посещении его могилы, правда в выдуманном городе Усть-Монгольске. Но первый вариант «Голубых песков», несомненно, останется лучшим – там Васька Запус вырос в личность героическую, полуромантическую-полудокументальную. Вообще, этот первый том «Избранного» получился наиболее «павлодарским», «лебяжинским», «мужицким». Кроме уже названных разделов: «Сетиментальной трилогии» и романа-повести «Васька Запус, или Голубые пески», тут есть раздел «Рассказы», возглавляемый «Пустыней Тууб-Коя» и придающими оттенок книги «Тайное тайных» рассказами: «Заповедник», «Рыбы» и «Долг»; раздел «Скитания», где психологизм уже контрастирует с очеркизмом 1930-х гг.; рассказы прежних лет и настроений – «Отец и мать», «Камыши», «Встреча», «Лощина Кара-Сор» – помещены рядом с «Яицкими притчами», рассказом под названием «Встречи еще» и «Разговором с каменотесом». Тут образ автора, самого Иванова, присутствует более очевидно, согласуясь с заголовком раздела: «Скитания». И читатется он как «Мои скитания», «Скитания Всеволода Иванова».

Казалось бы, и второй том «Избранного» должен сохранить это стремление упорядочить свой творческий багаж, разложить по полочкам написанное за 16 лет, если считать с 1921 г. Но то ли не хватило уже порыва, самоанализа, чтобы отделить «Рассказы» от «Скитаний», то ли из-за своей нелюбви к придумыванию всяких названий и заголовков, только разделов в этом втором томе нет. Кроме одного, самого простого: «Рассказы», где есть только общее течение жизни, в которой тайного столько же, сколько и обычного. И начал свои избранные рассказы «Мельником» – историей о том, как хозяин мельницы сначала спас недоповешенного, а потом вернул его в петлю. А закончил этот второй том «Путешествием в страну, которой еще нет» – о невиданном упорстве бывшего танкиста и новоиспеченного нефтяника Павликова в идее строительства заводов в весьма сомнительном месте. Каждый рассказ из 21-го рассказа второго тома здесь уже самостоятелен, вне разных циклов и книг, и говорит о том, что это лишь частный случай из многообразной жизни. В «Сервизе» разбиваемые старой кухаркой тарелки – символ перемены в жизни, оставшейся «сервизной»; кличка «Комендант» героини одноименного рассказа Мелиты одновременно роковая для ее жизни, которая, однако, изначально ограничена ролью изгоя, отщепенца; верблюды в рассказе «Зверьё» – и вовсе случайность в чистом виде, ибо главный «верблюд», «зверь» здесь сам Мургенев, только ловко использовавший подвернувшихся под руку экзотических животных, и т. д. И везде, говоря об этих рассказах, не избежать слова «жизнь», потому что Иванов, рассказывая о судьбах своих героев, имеет в виду всю их жизнь, в перспективе, в динамике повествования. Самый типичный здесь, доказывающий наше предположение – рассказ «Жизнь Смокотинина», со знаковым словом «жизнь» в названии. Это предел лаконичности писателя, почти классический. То же «жизнеописание» героев рассказов в «Кожевенном заводчике М. Д. Лобанове», «Б. М. Маникове и его работнике Грише», сюда же можно отнести и «Плодородие», и «Бамбуковую хижину», и «Старика», заканчивающихся гибелью Мартина, Кочерги и Евсея Коробкова. Гибели как итога их жизней, каждой по-своему значимой для других людей и даже для общества.

Самым неожиданным во втором томе «Избранного» оказалось включение в его состав повести «Возвращение Будды», позволяющей, таким образом, считать историю о перевозке статуи Будды из Петрограда в Монголию «рассказом». С финальным вопросом: «Куда теперь Будде направить свой путь?» Возможно, что это ключевой для тома второго текст, актуальный для 1937–1938 гг. – времени массовой гибели людей. В свете скорбного пути Сафонова, из петроградской квартиры следующего в дикую Азию, где и прозвучал этот главный и спустя 15 лет вопрос, и другие рассказы, написанные и 10, и 5 лет, и 3 года назад, приобретают тот же смысл. Что делать, куда идти, если пути почти нет, кроме одного – славить партию, Сталина, соцреализм. И если нет сил даже такой простой вопрос задать, то хотя бы обозначить его на уровне эмоции, интонации, атмосферы, как в «настроенческих» рассказах «Крысы», «Фотограф», «Пейзаж». Этой общей эмоцией является тревога, переходящая в страх. И страх вполне конкретный: в любой день и час может произойти что-то жуткое, может прийти смерть, наконец, могут прийти за тобой, увезти на «черном воронке». И только в 1939 г., когда наступила очередная короткая «оттепель» в жизни страны, Шкловский в своей рецензии на этот двухтомник Иванова разглядел в рассказах второго тома нечто оптимистическое: «…изображает не горечь жизни, а изменение жизни», «записал живое ее превращение»; «показал сильных людей, не всегда счастливых», но и «рост и превращение их»; «это рассказы о семенах жизни», «как человек отказывается (…) от давнего чувства собственности»; «показав тину мелочей», Иванов «показал и вдохновение сегодняшнего дня» («Лит. газета», 15 февраля 1939 г.).

«Созревший» Пильняк и его «Мясо». Предательство. «Покойник» Булгаков

Но до 1939 г. еще надо было дожить. Чтобы во всеобщем страхе предыдущих двух лет увидеть «семена жизни», «вдохновение» и прочий оптимизм,