Воспоминания (1915–1917). Том 3 - Владимир Джунковский

Скоро все выяснилось: стреляли, главным образом, по 3-му Кавказскому корпусу, а на нашем участке только по 31-му полку, причем у нас разрушили в 2-х местах окопы, ранили 8 стрелков. В 1 час ночи пальба прекратилась, все успокоились.

На другой день я спросил начальника дивизии, почему он так волновался. Он ответил, что был раздражен на начальника штаба. Действительно, Соколов совсем не пришелся ко двору и, поняв это, подал рапорт о болезни, его заменил Афанасьев, и в штабе наступила тишина и спокойная работа.

В этот день мне неожиданно было сделано два предложения: сестра моя написала мне, что моему племяннику[406][407], служившему в штабе Гвардейского корпуса поручено было позондировать у меня – не желаю ли я получить 2-ю Гвардейскую пехотную дивизию, которая на днях должна была освободиться, а из штаба фронта меня запросили, не желаю ли я получить бригаду, отправлявшуюся во Францию[408]. Сестре моей я написал, что никакого ответа дать не могу и прошу ее так и сказать, что я ничего не ответил на ее письмо. Мне не улыбалось переходить в гвардию и покидать своих сибиряков, а кроме того, я терпеть не мог закулисных зондирований. От бригады же во Францию я отказался, желая остаться в России.

На другой день канонады я отправился в пострадавшие окопы 31-го полка и проверял связь этого полка с Горийским полком Кавказского корпуса. Вечером у нас ужинали врачи и сестры Гродненского отряда, который стоял в нашей же деревне, к сожалению, шел дождь, но все же мы торжественно пообедали с музыкой, играл оркестр 27-го Сибирского полка – это был лучший в нашем корпусе. 27-го у нас обедал персонал Пермского лазарета. 29-го, в Троицын день, был у обедни в 30-м полку, очень хорошо служили, пели, всем раздавались даже букетики цветов – и это в версте от позиции.

Затем я занимался с командиром полка наградными списками и остался обедать в полку. 30 мая я поехал навестить командира Туркестанского корпуса, генерала Шейдемана[409], которого очень хорошо знал по Москве. Его штаб стоял в Видовщизне в 20 верстах, поехал я в колясочке при мотоциклетке по ужасной дороге, приходилось часто ее вытаскивать из грязи. Очень был рад повидать Шейдемана и побеседовать с ним, пробыл я у него часа два, напился чаю и уехал обратно. В этот день я передал в дар штабу дивизии тридцативерстный телефонный провод и две стереоскопические трубы, которые мне удалось достать в Петрограде, благодаря моим связям в Главном артиллерийском управлении, начальник коего генерал Маниковский[410] оказал эту любезность. Редько был в восторге, действительно мы прямо бедствовали, не имея достаточно и проводов, и этих труб. Довольный, он мне написал следующее официальное письмо:

«30 мая 1916 г. № 3884

Милостивый государь Владимир Федорович,

Глубоко ценя Ваши постоянные и неизменные заботы о нуждах дивизии, которые Вы удовлетворяете с исключительным доброжелательством и обилием, я сегодня с чувством особой признательности прошу Вас принять мою сердечную благодарность за передачу штабу дивизии тридцативерстного телефонного провода и двух стереоскопических труб. Этот дар, не говоря уже об его высокой материальной стоимости, имеет огромную цену и в боевом отношении, что так важно в данное время, тем более, что эти предметы нельзя достать ни за какие деньги.

31 мая я ездил с начальником дивизии на позицию в 30-й полк и на наблюдательный пункт, испытывали новую трубу, которая оказалась чудной, удивительно отчетливо все было видно. На обратном пути остановились у могилы, где в это время хоронили убитого накануне стрелка на батарее. Возмущен был неряшливостью, проявленной со стороны полка на этих похоронах. Вернувшись к себе, высказал командиру полка по телефону мое возмущение.

1-го июня производили опыты с миной унтер-офицера Семенова[411] – длинная деревянная, обшитая жестью лыжа в виде коробки. В ней 1½ пуда динамита и пироксилиновые шашки в расстояния 1½ фута одна от другой. Мина эта системой блоков подтягивалась к проволочным заграждениям, проходила под ними и взрывалась в тот момент, когда задний край доходил до столба проволочного заграждения. Взрыв происходил от ручной гранаты, вложенной в мину, когда у нее от прикосновения к столбу соскакивало кольцо. Опыт удался вполне; мина совершенно незаметно подошла и своим взрывом произвела в 8-ми рядном заграждении проход в 12 шагов.

2-го июня, в мое отсутствие, приезжал к начальнику дивизии и спрашивал меня командир 2-го Кавказского корпуса Мехмандаров[412]. Не застав меня, говорил с начальником дивизии, спрашивая его, аттестован ли я на должность начальника дивизии и, получив утвердительный ответ, сказал, что у него очищается Кавказская гренадерская дивизия и что он имеет в виду просить штаб армии о назначении меня. Я был страшно польщен этим и, конечно, был бы более чем счастлив, если бы на мою долю выпала столь высокая честь, как получить такую дивизию. Эта дивизия считалась лучшей на нашем фронте, в нее входили лучшие кавказские полки, покрывшие себя боевой славой – Эриванский, Грузинский, Тифлисский и Мингрельский[413].

В это время, в последних числах мая и первых числах июня[414], по всему фронту возили чудотворную икону Владимирской Божьей матери из Успенского собора, дабы благословить ею войска, назначенные к готовившемуся наступлению.

2 июня икона была у нас. С утра уже радостно готовились к принятию ее, для чего на огромном лугу на окраине нашей деревни соорудили нечто вроде часовни, украсили цветами и зеленью. Икону сопровождали: протопресвитер Успенского собора И. А. Любимов, протодиакон Розов и священник Пшенишников[415]. На огромном лугу были выстроены представители от всех боевых частей 4-й армии, всего было несколько тысяч. Ровно в три часа дня состоялась трогательная торжественная и умилительная встреча святой иконы. Икону обнесли мимо войск, затем поставили на особый помост. Был отслужен торжественный молебен.

Не верилось глазам, что тут, на фронте, вблизи позиции, та самая икона, которая составляет одну из святынь Успенского собора. После молебна все прикладывались к иконе. Какое это было счастье приложиться к ней. Этот молебен произвел огромное впечатление на собранных представителей войск, он как-то освежил всех, подбодрил, влил уверенность в успехе.

По окончании молебна, духовенство пило чай у нас, а затем о. протопресвитер Любимов и протодиакон Розов заходили ко мне – я так был счастлив, что они посетили меня.