МЕДЛЕННЫЕ ЧЕЛЮСТИ ДЕМОКРАТИИ - Максим Кантор

Все это дурно. Но это — так. Так устроено нарочно, совсем не случайно, именно так живет большой мир, заменивший идею интернационализма — идеей глобализации. Вы покупаете английское пальто, сшитое в Китае из сукна, произведенного сербскими рабочими — и так происходит оттого, что данный трудовой процесс обходится дешевле для цивилизованного развития большого мира. Вообще говоря, капиталистическое производство никогда не сулило расцвета моральных качеств (см. Диккенса), и отношения меж субъектами производства по мере укрупнения задач — лишь усложняются, но благороднее не становятся. Порой этот процесс вдруг является нам в своем неприкрытом, омерзительном виде — и тогда мы негодуем, произносим слова «фашизм» и прочие взволнованные реплики. Только не вполне понятно, отчего вдруг происходит этот выброс моральной энергии — и куда направлено негодование просвещенного общества? Простите, вы какой именно аспект унизительной истории отвергаете? С какого момента началось унижение? С того ли, когда сербского рабочего приспособили шить английское пальто, а грузинского учителя позвали чинить канализацию в Москве? Или с того, когда идеал интернационализма заменили на идеал цивилизации? Или с того, когда процесс разрушения стали именовать просвещением? Или с того момента, когда унифицировали культуру, подверстали духовное развитие к материальному прогрессу?

Либеральная интеллигенция в знак протеста против анти-грузинских акций правительства отправилась в грузинский ресторан — а также вышла на митинг солидарности на Пушкинскую площадь, украсив себя значками «Я — грузин». В момент поглощения шашлыка (со времен оппозиционных бесед на кухнях, у русской интеллигенции выработалась стойкая связь между протестом и приемом пищи) и в момент прикрепления значка (стоя около «Макдональдса», интеллигент выглядит датским королем, выехавшим из дворца с желтой еврейской звездой) происходит некое символическое братание с грузинским народом. Непонятно, правда, как глубоко это братание — происходит ли оно, так сказать, на абстрактно-общечеловеческом уровне, или в социальном плане также? Ну, словом, мы братья символические — или взаправду? В случае взаправдашнего братания возникает неприятный вопрос, как быть отныне с грузинскими сантехниками — будем ли мы платить им больше за ремонт бачка? Или братались преимущественно с Бендукидзе, Церетели и держателями казино «Кристалл»? Всех ли униженных братьев мы зовем в братскую семью опять, или только грузин? Как быть с таджикскими разнорабочими — повысим ли мы им ставки? И далее: например, отзовем ли лицензию у компании «Дон-строй» — за циничное обращение с национальными меньшинствами? Недурно бы выйти на стройплощадки богатых особняков с лозунгами «Я — таджик», только соберется ли почтенная публика? Как быть с сербами — мы в свое время как-то вяло с ними братались, может быть оживить дискуссию? Одним словом, не вполне ясно, как метрополия братается с колонией? Даже если лучшие сыны метрополии протягивают руку бескорыстно и с благородным пафосом, значит ли это что отныне статус колониальных товаров и их сбыта — отменен? Если бы испанские зажиточные граждане вышли на митинг в защиту своей прислуги с плакатами «Я — филиппинец», это тоже выглядело бы как взволнованное братание, но что-то мешает считать данное братание совершенно подлинным. Чего ж теперь, после митинга, прислугу за общий стол сажать? Братьям у братьев — и пол не мести, что ли?

Лучше так, чем никак. Лучше обед в грузинском ресторане и значок «я грузин», чем вообще никакой реакции на действия властей.

С ценностью института братства дело обстоит примерно так же как с ценой на алмазы и драгметаллы. Если цены на алмазы падают, это верный признак того, что вскоре они взлетят опять — надо лишь подождать, пока мелкие производители разорятся, и их производство скупит монополия «Де Бирс»… Если моральная стоимость печально известной формулы «свобода-равенство-братство» изничтожена, то это не навсегда, но лишь до тех пор, пока понятия «братство» и «свобода» не возникнут в новом изводе, присвоенные новой логикой новой империи. Прежнее «братство» никуда не годилось, его отменили за ненадобностью, вот возникнут новые условия, и тогда оно опять станет актуальным. Что с того, что ни алмазы, ни принцип человечности — не меняются от замены владельцев, то есть тех, кто данный продукт монополизирует? Дело ведь не в самом братстве, а в условиях, в которых мы за него боремся. Вот сегодня все более или менее устроилось, теперь можно снова можно бороться за братство и опять выходить на митинги.

Некогда, описывая то братство, что было привлекательно на рубеже веков, русский поэт Маяковский писал так:

…Москва

для нас

не державный аркан,

ведущий земли за нами.

Москва

не как русскому мне дорога,

а как огневое знамя!

…

Три

разных истока

во мне

речевых -

Я

не из кацапов-разинь.

Я -

дедом казак, другим -

сечевик,

а по рожденью

грузин.

Здраво рассуждая, в многонациональной России — только этот принцип мог спасти положение дел. Но ведь мы его сами отменили.

Поскольку «огневое знамя» за ненадобностью сдали в ломбард, закономерно, что потребовался аркан. Впрочем, и «державный аркан» у сегодняшней России — оружие не грозное, былой крепостью не обладает. Поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем, а попало по шее прислуге. Сегодняшняя история с грузинскими рабочими выглядит не столько страшно — сколько отвратительно и похабно.

Похабно это выглядит потому, что грузинским, таджикским и молдавским сезонным рабочим их коллега, славянский рабочий, не сочувствует в принципе. Если кто и выходит на митинг поддержки грузинских гастарбайтеров, то это обитатель совершенно иной социальной страты, гуманист из обслуги, приближенной к власти. И выходят они на митинг ровно по тому же принципу, по какому интеллигентные люди в Лондоне выходят на демонстрации против бомбежек Ирака. Демонстранты великолепно знают, что Ирак все равно будут бомбить, что никто не собирается выводить войска с Востока до тех пор, пока колониальные цели не будут достигнуты. Мало того, демонстранты знают также и то, что их собственные привилегии, привилегии белых свободных людей с бюджетными зарплатами, во многом покоятся на таких бомбежках. И выходят прогрессивные люди на демонстрации только по одной простой причине — для сохранения внутреннего комфорта, для покойной порядочности. Мы же сделали все что могли, говорят порядочные люди друг другу, походили по городу (иногда и под дождем!) и высоко подняли плакатики с надписями. Мы выполнили свой гражданский долг — и теперь чувствуем моральное удовлетворение. Современная цивилизация дарит своему гражданину чувство глубокого морального удовлетворения от выполнения гражданского долга, ну совсем как советская власть, объявившая некогда «чувство глубокого удовлетворения» одним из необходимых при социализме. Капитализм ничем не уступит — и чувство удовлетворения от гражданской порядочности выдается гражданам в одном пакете со страховкой и кредитом. Вы — гуманист? Ну тогда извольте: до того как идти в редакцию (банк, биржу, галерею), походите с плакатом против войны в Ираке. А бомбить-то мы все равно будем — как не бомбить? Сами знаете, бомбить надо.

Отвратительно это выглядит потому, что искомое чувство солидарности к такому же униженному, как ты сам, задавлено в славянских рабочих простым течением событий — обыкновенной нуждой, ординарной дороговизной, простым социальным гнетом. И нужда говорит так почему надо сочувствовать какому бы то ни было грузину, если мне, русскому, не сочувствует никто? Почему надо сочувствовать хитрому таджику, который промыливается на наш рынок, делает работу криво и дешево, делится со своими баями — а на мои беды он плевать хотел? Почему русская женщина, которая должна наняться на унизительную работу, не соответствующую ее образованию, должна сочувствовать молдаванину — а не другой русской женщине, чья беда ей ближе? И чем такая логика понятнее, тем хуже обстоят дела у интернационала — никогда ему не возродиться.

Рынок не знает братства — данное свойство рынку противопоказано по определению. Невозможно строить демократическое рыночное общество — и печься о братстве и равенстве. Мы осмеяли этот анахронизм уже давно.

Одна надежда: при полном торжестве глобальной цивилизации мы общими усилиями построим такое здоровое общество, что реанимируем утраченную в боях за капитализм гуманность. Она возродится, вероятно, сама собой, как следствие полного достатка и растущего валового продукта.

Когда всякий народ займет надлежащее ему место, когда наступит полный порядок в бюджете, когда аппетиты новых господ насытятся окончательно — тогда мы снова полюбим институт братства, это будет братство, благословленное капиталом. И тогда, достигнув уровня просвещенных стран, мы с легким сердцем станем выходить на митинги защиты угнетенных. О, эти милые обычаи либеральных стран! Никакой давки, минимум патетики, никакого, упаси Бог, революционного пафоса. Достойно, просто, цивилизованно: строгое лицо, небольшой плакатик в защиту гуманности, — и время до ланча пройдет не без пользы. Научимся и мы цивилизованным манерам, станем искать привлекательные черты в сантехниках и водопроводчиках, улыбаться гастарбайтерам, дарить цветы полотерам.