Под мраморным небом - Джон Шорс

мужем и убить его в пути. Но, честно говоря, я не опасалась, что Кхондамир сумеет их найти. Он удивительно мало знал о Декане. И что более важно, Низам на золото из тайников отца подкупил шпионов Кхондамира, имена которых отец давно узнал. Этим людям он заплатил вдвое больше, чем мой муж, и пообещал, что в конце года заплатит еще, если они будут снабжать Кхондамира ложными сведениями.

Само собой разумеется, Низам хотел освободить меня. Но сейчас я на такой риск пойти не могла. Если б я сбежала, отец наверняка пострадал бы. Не исключено, что Аурангзеб даже наказал бы его за мой побег. К тому же я никак не могла простить себе, что своим предыдущим побегом довела отца до того состояния, в котором нашла его по возвращении. Я знала, что если снова покину его, то он быстро зачахнет и умрет в одиночестве и грязи. И потому я сказала Низаму, чтоб он не беспокоился обо мне, а все свои силы и внимание сосредоточил на Тадж-Махале. Как отец и предполагал, Аурангзеб боялся разрушить мавзолей, но все говорили, что усыпальница пребывает в крайнем запустении. Мой брат всегда ненавидел творение отца и потому совершенно не выделял средства на его содержание. Само сооружение находилось в хорошем состоянии, но сады увядали. Вельможи рассказывали о заросших водорослями водоемах, загубленных цветниках и высохших деревьях.

Сады символизировали здоровье империи, а Хиндустан, по общему мнению, был серьезно болен. Аурангзеб опустошал казну, ведя войны с соседями, на насущные нужды страны денег почти не оставалось. Дороги и мосты нуждались в ремонте. Бедняки тысячами умирали от голода. И наша армия продолжала слабеть: оружие устаревало, а воевали теперь совсем юноши.

За упадок в стране Аурангзеб винил всех, кроме себя. Он все изощреннее унижал индусов и до небывалых высот превозносил мусульман. Пренебрегал советами блестящих умов Агры, презрительно отвергая их мирные инициативы. Он высмеивал сторонников этих идей, которых с каждым военным поражением становилось все больше. Вельможи, некогда поддерживавшие Аурангзеба, теперь устраивали заговоры против него. При дворе процветали изменнические настроения. Совершались предательства.

Должна признать, что теперь судьба империи волновала меня куда меньше, чем когда-то, но эти безрадостные вести удручали не меньше, чем отца. Рассказы о страданиях нашего народа напоминали нам о наших просчетах. Столько хиндустанцев зависело от нас, и из-за наших ошибок многие из этих храбрых граждан погибли.

Мы сокрушались, но сделать ничего не могли. Чем можно было объяснить нашу слабость? Только тем, что неволя подорвала наши силы и решимость. Я упивалась своим чувством вины, своим гневом и скорбью. Отец готовился к смерти и порой сетовал, что я не даю ему умереть. Как-никак он провел в заточении почти семь лет. Ему казалось, говорил он мне, что с каждым минувшим годом он все больше отдаляется от мамы.

Я не давала ему умереть отчасти из эгоистических соображений. Я слишком сильно любила отца, чтобы отдать его в лапы смерти. Навещавшие нас вельможи просили меня, чтоб я выходила отца ради империи, но сама я заботилась о нем потому, что он всегда заботился обо мне. К тому же вельможи были правы. Возможно, скоро отец и впрямь понадобится империи. И мама была бы против того, чтоб он свел счеты с жизнью, тем более что оставался шанс, пусть даже крошечный, что Аурангзеб будет свергнут с престола. Если б отец вновь возглавил империю, он сумел бы восстановить мир в Хиндустане. Он накормил бы бедных, исправил бы прежние ошибки.

– Я должен быть рядом с ней, – прошептал он мне как-то глубокой ночью, когда я рядом с ним стояла у окна.

Светила полная луна, и я смотрела на ее лик. В полнолуние я всегда смотрела на ночное светило, и глаза мои при этом всегда наполнялись слезами, потому что я думала об Исе, который где-то за горами в это самое мгновение тоже смотрел на луну. И сегодняшняя ночь не была исключением.

– Знаю, отец.

– Перед смертью мне хотелось бы навестить ее могилу.

– А ты смотри на нее, – прошептала я. – Разве есть во всем мире что-либо подобное?

Омываемый сиянием полной луны, Тадж-Махал был ослепителен.

– Нет. Мавзолей неповторим. Как и твоя мать. – Отец попытался улыбнуться. – Ты похожа на нее, дитя, но ведь даже жемчужины, взятые из одной раковины, имеют различия.

– Мне многое передалось от нее? – тихо спросила я. Этот вопрос давно не давал мне покоя, с тех пор, как я себя помню.

– Разве жемчужины образуются не из одного и того же песка?

С неба упала звезда, и я подумала, что Иса в Декане сейчас тоже наблюдает за ее падением.

– Сейчас Иса, должно быть, думает обо мне, – вслух произнесла я.

– Через год он закончит, – сказал отец. – И вы воссоединитесь.

Воссоединимся ли? Когда станет известно, что Иса и Арджуманд свободны, будет ли Аурангзеб убит вскоре после этого? Или султан по какой-то причине не пришлет своих людей в Красный форт? В этом случае сумею ли я сбежать с отцом, даже если он не захочет бежать со мной? Или мне придется уйти одной? Подобные вопросы часто меня тревожили. Хоть я была полна решимости сдержать слово, данное Исе и Арджуманд, мысль о том, чтобы бросить отца, лишала меня сна почти каждую ночь.

На следующее утро, к моему удивлению, к нам в камеру пришли Аурангзеб, Ладли и Кхондамир. Мои глаза невольно округлились от потрясения. Я уже много лет не видела подругу и брата. Ладли немного раздалась в бедрах, у нее появился небольшой животик, но в целом она мало изменилась: лицо было молодым, волосы – черными. На ней был кремовый халат из ткани с узором в виде китайских драконов, на шее висела золотая цепочка.

Зато Аурангзеб выглядел так, будто время высосало из него жизненные соки. Он сильно похудел. Лицо его было изрезано глубокими морщинами, которые появляются не от смеха, а от раздражения. Борода седая, волосы на голове поредели. Он хромал. Где его ранили?

Отец встретил посетителей стоя, я осталась сидеть на полу.

– Рад видеть тебя, сын, – сказал отец, ибо в глубине души он хотел простить Аурангзеба.

Лицо Аурангзеба задергалось. Мне показалось, что он раздражен.

– Я тебе не сын, или ты забыл? – резко сказал он, хватаясь за рукоятку меча.

Последовало неловкое молчание. Потом Кхондамир посмотрел на меня и с улыбкой проговорил:

– А ты постарела, женщина. Что тебя беспокоит?

– Твое зловоние.