София и тайны гарема - Энн Чемберлен

— Персии!

— Именно так! Вспомните, какое неимоверное количество людей мы теряли каждый год во время походов на Персию. Тогда армия была вынуждена двигаться через гористые местности Курдистана и Армении, где на каждом шагу нас подстерегала опасность. А какой это изнурительный переход, подумать страшно! Мы обычно теряли чуть ли не половину армии. А сколько животных, сколько снаряжения, припасов, пушек мы оставляли по дороге каждый раз, когда нам приходилось воевать с Персией! Аллах свидетель, мы были обескровлены еще до того, как успевали развернуть знамена перед боем. А время? Два месяца — два месяца! — уходило только на то, чтобы добраться туда, а потом вернуться назад! А если снег? Вы только вспомните, что было, когда принимался идти снег?

— Да уж! — вынужден был согласиться, хотя и неохотно, Лала Мустафа. — К тому же, насколько я помню, нам так и не удалось придумать, как переправить тяжелые пушки и артиллерию через горные перевалы.

— А какой славой мы покроем себя вовеки веков, если только удастся заставить этих еретиков персов принять истинное учение Сунны[29]! — с энтузиазмом воскликнул муфтий. Похоже, даже он, с его упрямством, смог наконец оценить стройную логику этого плана.

— И не только их, досточтимый муфтий! Бросив к своим ногам покоренную Персию, мы двинемся дальше. Посмотрите на карту — выход к Волге открывает нам дорогу в самое сердце Азии! К тому же не забывайте, что в таком случае армия будет избавлена от утомительных пеших переходов. Это все равно что переплыть Суэц, даже легче. Надеюсь, теперь у вас больше не осталось сомнений, что осуществление столь грандиозного проекта обогатит нашу землю на многие столетия вперед.

— Если будет на то воля Аллаха! — на всякий случай осторожно добавил муфтий.

— Но для того, чтобы воплотить все это в жизнь, придется подчинить себе Астрахань, — задумчиво пробормотал Лала Мустафа.

— Да, — согласился Соколли-паша. — Но хочу напомнить вам, что это земля сильных, гордых татар, наших братьев по вере, которые к тому же говорят на нашем с вами языке. Десять лет тому назад Астрахань пала к ногам русских варваров. Мертвые остались без отмщения, те, кого взяли в плен, до сих пор в оковах рабства, а наши города кишат беженцами, вынужденными уповать лишь на милосердие добросердечных горожан, но и ему уже приходит конец. Потеряв землю своих отцов, они не в состоянии содержать себя сами. И не могут посылать нам богатые дары, на которые мы были бы вправе рассчитывать, будь Астрахань нашей.

— Да. Клянусь Аллахом, чтобы вернуть себе свою родину, они станут сражаться, как бешеные, — согласился Лала Мустафа. — А пока, в ожидании этого, станут помогать нам строить канал. А потом… потом, сдается мне, вряд ли будут сильно возражать, если мы намекнем, что не худо бы увеличить присылаемую ими дань, особенно если взамен пообещать им, что со временем их богатые и плодородные земли смогут влиться в нашу великую империю.

Согласие было достигнуто. Дальше разговор вертелся в основном вокруг того, сколько славы и богатств принесет осуществление столь грандиозного замысла. Перебирая в памяти их беседу, я молча наблюдал, как Сафия старательно вытягивает из моей госпожи детали, которые та успела уже основательно подзабыть, но не пытался ей помешать. Наконец Эсмилькан, потеряв терпение или попросту устав от настоящего допроса, попыталась сменить тему.

— А где же мой милый маленький племянник Мухаммед, а Сафия?

— О, где-то во дворце. Точно не знаю. Наверное, с кормилицей. Она неплохо управляется с ним.

— А как заживает его щека? Все еще болит? Неужели останется шрам?

— Да. Боюсь, что так.

— Сохрани его Аллах! — сочувственно воскликнула Эсмилькан, и на глаза ее навернулись слезы.

— Ну, моя дорогая, к чему так переживать? Ведь ни ты, ни я, по крайней мере сейчас, ничем не можем ему помочь, — нетерпеливо бросила Сафия. — Зато ты можешь помочь мне выяснить все, что будет в твоих силах, насчет передвижений нашей армии в этом году. Ты просто не представляешь, до какой степени меня бесит, что твой достопочтенный супруг всегда делает из этого тайну!

— Думаю, он просто опасается шпионов.

— Конечно, конечно! В этом нет ни малейших сомнений, только ведь я-то не шпион! Все мои интересы связаны с Оттоманами. Ты же понимаешь, мне нужно думать о будущем моего сына!

— Вот как? А мне почему-то кажется, что твоему сыну было бы куда полезнее, если бы ты уделяла ему больше времени, — осторожно возразила Эсмилькан. Как и все годы, пока длилась их дружба, она по-прежнему испытывала в отношении Сафии нечто вроде благоговейного восторга. Да и неудивительно, с горечью думал я: красивые женщины всегда умеют вскружить голову, и не только мужчинам, но и женщинам тоже. Только евнухи, будучи существами бесполыми, в состоянии не поддаваться их обаянию, да и то, признаться, дается им с некоторым трудом.

— Когда, если будет на то воля Аллаха, мой сын вырастет и станет мужчиной, он сам будет султаном. И тогда ему придется узнать все — и о Диване, и о янычарах, и о войне — и научиться всему, чтобы править страной. Аллах свидетель, я сделаю все, чтобы он не превратился в такого султана, который только и делает, что нежится на подушках в гареме, окруженный толпой своих фавориток, когда его армия идет воевать!

— Ну почему обязательно фавориток? — усмехнулась Эсмилькан. — Пусть нежится с тобой. По-моему, очень неплохая мысль, особенно если приучить его к ней заранее.

— Но как я смогу научить его всему, если сама ничего не знаю об этом?

Эсмилькан молчала, явно не зная, что ответить… Впрочем, может, она и знала ответ, но благоразумно решила оставить его при себе, до поры до времени упрятав куда-нибудь в самый дальний уголок своего сердца, где он был бы в безопасности — в точности, как ребенок в ее чреве.

Мы уже повернулись, чтобы присоединиться к остальным женщинам, как вдруг Сафия случайно перехватила мой взгляд, и я в очередной раз подивился тому, до чего же острый у нее глаз. Словно споткнувшись на месте, она застыла и обратилась ко мне по-итальянски:

— Тебе ведь все известно, не так ли, Веньеро? Ты был там, когда они перенесли к вам в дом совещание Дивана, и ты все слышал. Да уж, можно не сомневаться, что ты не упустил ни слова из их разговора — у тебя не только младенцы на уме, верно?

Я слегка улыбнулся.

— Расскажи мне, — взмолилась она. — Я прошу тебя! Скажи, куда они отправились и зачем?

— Думаю, моя госпожа дала вам верный совет, — по-турецки ответил я. — Было бы куда лучше, если бы вы побольше времени уделяли своему сыну.