Гражданин Брих. Ромео, Джульетта и тьма - Ян Отченашек

Брих зашел поглубже в лес; уселся в кустах возле дороги на старый пень. Как прекрасен мир! Жаль!

Уже — идут…

По каменистой дороге поднимался Ондра. Впереди него раскачивающейся, ритмичной походкой горца шел очень худой человек в порванной шинели и в пилотке со споротыми знаками различия гитлеровской армии. Заметив Бриха, он остановился, но Ондра шепотом все объяснил ему. Человек кивнул, хотя сразу было заметно, что Брих ему не очень понравился. Он уставился на Бриха тупыми, равнодушными бледно-голубыми глазами; правая рука его, на которой не хватало мизинца и безымянного пальца, довольно ловко обхватывала суковатую палку. Искаженное лицо с острыми скулами заросло рыжеватой щетиной; говоря, он облизывал потрескавшиеся губы.

— Пан Ханс, — представил его Ондра, и человек что-то проворчал на своем гнусавом наречии. Больше он уже не обращал внимания на Бриха и, ссутулившись, неторопливо двинулся вверх по крутому склону. Он шел через молодой лес по еле заметной тропке, терявшейся во мху, среди камней, поросших лишайником; множество говорливых ручейков пересекало ее. Брих и Раж следовали за проводником, в зеленом сумраке продирались сквозь сплетенные ветви старых деревьев, перелезали через вывороченные, истлевшие стволы, устало брели по буйным зарослям папоротников. Сквозь щетинистые лапы елей скупо просеивался солнечный свет, в утренней прохладе трепетали на листьях папоротника капельки росы.

Выше, выше! С каждым шагом — ближе к границе!

В зеленой бездне лесных чащ раздался одинокий птичий вскрик. Казалось, тропка совсем исчезла под буреломом, протянувшим в сине-зеленый сумрак судорожно искривленные когти корней.

Странная, широкошумная тишина лежала в чащобах. Голос в этой тишине звучал с гнетущей сиротливостью.

— Это — единственный путь к хижине лесоруба, — сказал Раж, обернувшись к Бриху.

Тот упорно шагал, осторожно ставя ноги, и сердце его работало на полные обороты. Порой он поднимал глаза и видел меж ветвей ясно-голубое небо и растрепанные облака, бегущие низко над самым лесом.

Наконец-то! В глубине леса, на небольшой поляне, выросла перед ними маленькая хижина, срубленная из толстых еловых бревен. Край земли! Тропка за хижиной терялась в густом молодняке.

— Там — граница, — буркнул пан Ханс на своем примитивном немецком языке и махнул палкой вдоль тропки. Большего Ондра от него не добился, затрудняясь говорить по-немецки, проводник был скуп на слова, будто боялся, как бы они не предприняли чего-нибудь на собственный риск, лишив его заслуженного заработка. Вид у него был убогий. Оказалось, что через границу поведет не он, а какой-то Герман из выселенных немцев[30]. Он придет за ними с той стороны. Это, видимо, опытный контрабандист, знающий здесь каждое дерево и каким-то инстинктом умеющий избежать опасности.

— Неприятно, зато надежно, — удовлетворенно оценил положение Раж.

Брих заметил, что деревянная щеколда хижины отодвинута, и показал на нее.

— Кто там? — без всякого волнения обратился Раж к горцу.

— Один господин… Еще со вчерашнего дня.

Они вошли; Бриху пришлось наклониться, чтобы не стукнуться о притолоку. В лицо пахнуло запахом сопревшего тряпья и плесени; сквозь щели в ставнях пробивался скупой свет. Несколько жестких коек, пять грубо сколоченных стульев, полуразвалившаяся и давно не топленная печь. Грязные одеяла на койках воняли резким мужским потом, темные углы сплошь затканы паутиной. На земляном полу — россыпь окурков: видимо, эта жалкая хижина оказывала свое заплесневелое гостеприимство уже многим беглецам. Растоптанный тюбик губной помады, консервные банки, протертые стельки, треснувшее зеркальце, на печи — старая газета.

— Черт возьми! — воскликнул Раж. — Пусть меня повесят, если это не Борис!

Молодой человек в белом свитере поднялся с лавки и, не вынимая рук из карманов, подошел ближе. Лицо его все еще было в тени.

— Попал в точку, Раж! Это я и есть, во всей своей красе и обаянии!

И, помолчав, добавил с легким вызовом:

— Имеете что-нибудь против?

Раж некоторое время пристально глядел на него, потом сбросил мешок наземь и ответил:

— Все зависит от вас! Мы свои счеты покончили, а здесь не место для глупостей. Как вы находите?

Борис облегченно вздохнул.

— Согласен! И — оставим это. У нас, по-моему, довольно других забот, чтобы драться здесь, хотя… — махнул он рукой.

— Как вы сюда попали?

— Куда не попадет ловкий человек? Вот будет весело, когда привалит Камил со своей трясогузкой! Рожу скривит, словно лимон пососал!

— Вы знакомы? — Ондра хотел представить Бриха. Борис помнил его смутно, но протянул ему холеную руку и дружески осклабился:

— Тоже жертва Февраля?

Брих неохотно пожал плечами:

— Как посмотреть… Может быть…

Не интересуясь им больше, Борис вернулся к своей скамье. Предложил сигарету Ондре; Брих, сложивший у печки свой рюкзак, слушал их разговор. Спокойно, без волнения, оба ругали новый строй, а исчерпав эту тему, принялись ворчать на промозглый холод — здесь и вправду было сыро. Борис подышал на руки и потер их. Брих не знал, понимает ли Ханс достаточно по-чешски, но тот, видимо, понял: встал с табуретки у печки и проворно развел огонь. Настрогал кривым ножом пучок лучинок из смолистого полена, поджег их в печке контрабандной зажигалкой. Когда промозглый воздух в хижине согрелся, Ханс опять спокойно уселся на табуретку, вытянув тощие паучьи ноги, скрестил руки на груди, склонил голову и задремал.

Брих, сидя на стуле, жевал хлеб с сыром.

Молчали. Борис от скуки принялся насвистывать затасканную джазовую мелодийку, притопывая в такт носком ноги. Потом хлопнул ладонью по скамье, протяжно зевнул.

— Черт знает какая тоска! Это вонючий Зигфрид запретил мне заводить патефон. А у меня пластинки — первый сорт! Тащишь все это из самой Праги, а теперь подыхай со скуки!

— Вы, вероятно, спутали наше путешествие с воскресной прогулкой? — злобно спросил Ондра.

— Господи, да не делайте вы из этого роман ужасов! Карл Май[31] вышел из моды! Здесь нас никто не застукает. А хоть бы и так! Ну и что? Неужели вы позволите отвести себя вниз, в каталажку? Ведь взяли бы мы с собой на тот свет, в пекло, хоть одного красного, а?

— Не расходуйте храбрость раньше времени, Борис! Я говорю не об опасности, а об осторожности. Речь идет не только о вас!

— Ладно, ладно! Ну что ж, в картишки перекинемся?

Они сели за стол, зашлепали картами. Борис играл плохо и азартно, в одну минуту проиграл уйму денег и швырнул карты на стол.

— Ффу — вот не везет!

Брих приоткрыл ставню. Маленькое окошко со стеклом, засиженным мухами, было обращено в сторону границы. Там… там, где над пиками высоких елей кружит коршун, — там чужбина, подумал он, и мутные мысли овладели им.

Из ветреной дали долетело тоненькое звяканье деревенского колокола.

Било полдень.

2

Перед самым вечером, в шорохах ливня, явились Калоусы с Иреной. Кряхтенье Калоуса слышалось еще за дверью. Они ввалились в хижину, внеся с собой ветер и дождь. Привел их тот же Ханс, тощий и суковатый, как еловый сушняк; на этот раз голову его прикрывал насквозь промокший мешок. В этом капюшоне Ханс смахивал на какого-то лжепророка или вождя секты фанатиков.

— Ну, вот и мы…

Прибывшие были разбиты и телом и духом. Толстяк меховщик, обливаясь потом, кряхтел под тяжестью своих чемоданов; его волосы, мокрые от дождя, слиплись, свисали над толстым подвижным носом, обрюзгшее лицо было злобно-усталым.

— Уф! Я думал, пробил мой последний час, друзья мои! — просипел он, хватаясь за сердце, чтобы умерить его бешеные скачки. Увидел в печке огонь и поспешно придвинулся к теплу, с удовлетворенным ворчанием потирая озябшие руки.

— Боже, как хорошо, как хорошо!

Брих занялся изнемогающей Иреной — ей подъем обошелся дороже всех. Она бессильно опустилась на табуретку возле печки как была — в расстегнутом пальто, со слипшимися волосами — и уткнула голову в ладони. Ее знобило. Ондра спохватился, достал из чемодана шерстяные носки и без лишних слов начал ее переобувать.

Ирена не сопротивлялась, героически превозмогая усталость.

— Тебе плохо? — тихо спросил Брих. Она молча кивнула, упрямо избегая его взгляда. Он отвел ее к койке, прикрыл жесткими одеялами. Она тотчас закрыла глаза и забылась сном. Брих обернулся к Ондре.

— Скорее бы перейти — ей нужен врач.

Тот поднял голову.

— Нельзя — мы должны держаться все вместе, если не желаем заблудиться и окончить свою эпопею в тюрьме. Впрочем, вряд ли мы здесь засидимся. Вообще, это не воскресная прогулка, и Ирена обязана выдержать!

Калоусова все еще стояла столбом посреди хижины в своих размокших туфлях, отказываясь принять суровое гостеприимство этой лачуги; казалось, она просыпается после какого-то мерзкого сна. Всклокоченные волосы со знаменитым рыжим отливом и морщинистое лицо с отсыревшими комками пудры делали ее похожей на бабу-ягу; она брезгливо растопырила руки, а ее негодующий взор выискивал жертву. Нашла!