Бог Монстров - Кери Лэйк

— Как я уже сказал, ты не понимаешь.

— Я не позволю тебе обращаться со мной как с хрупкой! Я не позволю тебе обращаться со мной как мой отец! Я не позволю тебе или любому другому мужчине когда-либо снова сломать меня!

— И я тоже не позволю тебе сломать меня! Стена врезается мне в позвоночник, когда он прижимает меня к ней и обхватывает ладонью мое горло, удерживая меня так, как не держал раньше. От этого странного поведения по моим венам пульсирует страх, и впервые я задаюсь вопросом, не зашла ли я слишком далеко.

— Я могу разорвать человека на части голыми руками, конечность за конечностью, кость за костью. Слова, произносимые сквозь стиснутые зубы, он практически шипит от жара своего гнева, в его глазах напряженный, убийственный взгляд, от которого я хочу отвернуться, но не могу.

— Я могу сжечь его заживо, и звук его криков, когда его кожа становится черной, не имеет для меня никакого значения. Меня воспитали и обучили убивать без жалости или морали, и я бы сделал это без колебаний. Острая ярость в его глазах смягчается, и он отпускает мое горло, поглаживая большим пальцем по моей щеке, когда делает резкий глоток. — Но мысль о том, что кто-то когда-либо снова причинит тебе боль, — это боль, которую я не могу вынести. Я недостаточно силен для этого.

— Титус… Я слишком хорошо знаю эту боль. Я почувствовала это, когда наблюдала, как ты умирал от яда. Я обещаю тебе, что не подвергну опасности тебя, себя или кого-либо еще.

— Мне жаль, Талия. Я бы умер тысячу раз, чтобы уберечь тебя. Я не буду рисковать. Спорить с ним бесполезно, и выражение лица, с которым он смотрит на меня в ответ, говорит мне, что он не заинтересован в том, чтобы выслушивать мои возражения.

— Мы принесем тебе его голову.

Извинение застывает на его губах, когда он прижимает их к моим.

— А если с тобой что-нибудь случится? Я здесь, жду, молюсь, чтобы ты вернулся ко мне?

— Ты — причина, по которой я остаюсь в живых. Я вернусь к тебе. Мягко коснувшись моей щеки, он широкими шагами возвращается к группе.

Сердце — самый упрямый орган в теле, он постоянно сражается с мозгом. В то время как мой разум говорит мне, что Титус не прав, заставляя меня оставаться в стороне, мое сердце знает почему. Он знает, потому что, даже когда я стою здесь, проклиная его, в моей груди пульсирует боль отчаяния при мысли о том, что я никогда больше его не увижу. Разница между нами двумя в том, что он был рожден, чтобы сражаться.

Я нет.

Я была воспитана, чтобы оставаться здесь и заботиться о доме. Ждать возвращения человека и молиться, чтобы ему не причинили вреда. Я помню те ночи в детстве, когда я смотрела, как моя мать плачет у подножия лестницы, ожидая возвращения моего отца из Мертвых Земель. Каким ожесточенным стало ее сердце с годами.

Как это на нее не повлияло, вплоть до того момента, когда она, наконец, получила известие о его смерти.

Сначала она не плакала, и тогда мне это показалось странным, но вскоре я поняла. Она уже оплакивала его смерть каждый раз, когда он выходил за дверь. Она так долго проливала так много слез, что у нее не осталось слез. Не осталось боли. Эмоций.

Подозреваю, что и любви тоже.

Я отказываюсь позволить, чтобы так было с Титом. Я не хочу такого ожесточенного сердца, как у моей матери. Не с ним.

Возвращаясь к началу, я резко останавливаюсь, увидев только Лилит, стоящую у небольшого места сбора, где остатки моей диаграммы на земле были затоптаны следами.

— Что происходит? Где Титус?

— Они с Аттикусом ушли собирать припасы и оружие. Сказала мне собрать женщин и встретиться на шоссе. Она поворачивается, скрестив руки на груди, и бросает на меня взгляд. — Итак, я собираю женщин. Ты готова?

Слегка улыбаясь, я бросаю взгляд на пустую тропинку, по которой, как я подозреваю, направились Титус и Аттикус.

— Он будет в ярости, когда узнает, что я увязалась за ним.

— Да, я полагаю, он так и сделает. И скажи мне, какой мужчина не сражается сильнее, когда он в ярости?

Грузовик трясется и подпрыгивает на пересеченной местности, пока Лилит едет к месту встречи.

Мои нервы на пределе, когда я представляю выражение лица Титуса, когда он увидит, что я пошла против его желаний. Хотя я понимаю, что для него это не вопрос контроля, а его страхи, разочарование от того, что он обратился с такой просьбой, все еще гложет меня изнутри, слишком напоминая о тех днях, когда мой отец ставил свои страхи выше моей независимости.

Грузовик останавливается рядом с Аттикусом, который сидит в стороне от шоссе, вырезая ножом кусок дерева. Для меня удивительно, как он может оставаться таким спокойным и собранным. Полагаю, это черта Альфы. Он встает на ноги и подходит к окну водителя, и я чувствую, как его взгляд обжигает в сторону моего лица, поскольку я стараюсь не смотреть на него.

— Кто-то извергнет пламя, когда увидит, что котенок вырвался на свободу.

— Он действительно ожидал, что я останусь на месте, как хорошая маленькая девочка?

Краем глаза я ловлю его пристальный взгляд, скользящий по Лилит рядом со мной.

— Трудно сказать о Титусе. Часть меня думает, что это твоя дерзость возбуждает его больше всего.

— Ну, тогда. Кто я такая, чтобы разочаровывать его? Крутясь на сиденье, я осматриваю окрестности в поисках него, но не нахожу ничего, кроме открытого пустого пространства.

— Где он?

— Пошел завербовать еще нескольких леди. Мы должны ждать его сигнала в монастыре.

— Еще несколько дам? Какой сигнал?

— Он сказал, что мы узнаем, — Он мотает головой в сторону Лилит, открывая дверь.

— Подвинься.

— Отвали. Я за рулем.

Его губы изгибаются в улыбке, по которой он проводит языком.

— Титус не единственный, кому нравятся дерзкие, — говорит он, обходя автомобиль к пассажирской двери.

Быстрый взгляд показывает, как уголки губ Лилит приподнимаются в улыбке, которую она пытается скрыть нелепо нахмуренным взглядом, глядя на него, пока он проходит перед нами.

Возможно, они не ненавидят друг друга так сильно, как все думают.

Я проскальзываю на сиденье между ними, когда он забирается в грузовик рядом со мной. Его близость напоминает о том, какой он большой. Возможно, лишь немного меньше Титуса, но достаточно громоздкий, чтобы заполнить пространство, с его коленями, врезавшимися в приборную панель, и рукой, перекинутой через спинку сиденья.

Давит на меня.

Нервирует, когда воспоминания о нем начинают просачиваться внутрь, и я вспоминаю тот день, когда я стояла перед ним, глядя на его избитое и окровавленное лицо, ничего так не желая, как увидеть его повешенным.

— Сделай мне одолжение,