Светлые века - Йен Р. Маклауд

утро, когда я расстался с Анной и спустился с холма в нижний город, Десятисменный рынок был в самом разгаре. Часы на ратуше щеголяли новым циферблатом. Заснеженная Рейнхарроу блистала. Незнакомые люди улыбались мне, а знакомые – старые школьные товарищи, бывшие подмастерья, ставшие мастерами низкого ранга, напыщенными и мордатыми, и женщины, когда-то знавшие мою мать или ругавшие меня за то, что я испачкал их белье футбольным мячом, – подходили поздороваться. Счастливые и нелюбопытные, они были искренне рады меня видеть. Вернувшись в Брейсбридж с женой, двумя чемоданами и смутной надеждой на работу на старой фабрике отца, я оказал им услугу, подтвердив, что в мире за пределами города нет ничего такого, чего он не мог бы предложить. Их говор казался необычным – почти как в мои первые дни в Лондоне, – но я все понимал, как заклинания во сне.

Дела в Брейсбридже шли на удивление хорошо. Обновленными часами на ратуше перемены не ограничивались. У нескольких зданий были новые красные крыши, а рынок выглядел оживленным. Даже гильдмистрис из Кони-Маунда ходили за свежими продуктами, в то время как моя мать чаще всего дожидалась скидок во второй половине дня. Город, в который я изначально погрузился с трепетом, выглядел теснее, чем в моих воспоминаниях, но зато посвежевшим – словно ярко раскрашенная игрушечная версия самого себя. А ведь если верить тому, что печатали в «Новой заре» и аналогичных газетах, на севере Англии повсюду происходило брожение умов…

Как любой прилежный школьник, я начал изучать прошлое Брейсбриджа в городской публичной библиотеке. Место выглядело ярче и чище, чем я помнил, но в остальном мало что изменилось. Пыль танцевала в лучах солнца, а несколько пожилых гильдейцев, притворяясь, что изучают новости, выдергивали волоски из носа. Изучая их лица, я подумал: может, стоило сразу отправиться к отцу на Брикъярд-роу? Но Бет в дверях – достаточное потрясение для одного утра. Итак, я купил себе карандаш и дешевый блокнот, а затем отправился исследовать дремлющее на полках прошлое, которое это кристально чистое настоящее так безупречно сберегло и отразило; я продвигался навстречу чему-то, пока что не имея ни малейшего представления, что оно собой представляет. ШШШШ… БУМ! ШШШШШ… БУМ! Это было лучше, чем Черная Люси в подвале Блиссенхока. Впервые со Дня бабочек я ощутил неподдельное стремление что-нибудь написать.

Когда я к обеду вернулся домой, все окна были открыты, ковры висели во дворе, и над ними стояли клубы пыли. Все женщины с Таттсбери-Райз сжалились над Анной: у бедняжки не было ни подходящих ботинок, ни рабочего халата или фартука, и она с трудом вскипятила чайник на обычной угольной плите. Но Анна очень легко приспосабливалась; она встретила меня раскрасневшейся, с убранными назад волосами. Она выглядела просто красавицей, эта новая мистрис Борроуз, когда мы уселись за выскобленный кухонный стол и принялись за хлеб, который я принес, и сушеную колбасу, которую ей дала мистрис Мартин из дома номер 14.

Тем же вечером, в семь часов, мы наконец-то навестили моего отца, убедившись, что Бет вернулась из школы и у нее была возможность его предупредить. От Таттсбери-Райз до Брикъярд-роу совсем недалеко, и я даже опомниться не успел, как моя рука легла на калитку, толкая ее чуть вверх и в сторону, только так можно было открыть. Затем Бет снова появилась в дверях, и я с болью в сердце увидел, что она принарядилась к встрече с нами – а она увидела Анну, чей наряд был намного лучше, на фоне города, озаренного ночными огнями. В гостиной разожгли камин, на васильковом блюде, которым так гордилась мама, разложили лимонные пирожные, чья глазурь потускнела в ожидании гостей. Некоторые мужчины с возрастом разбухают и краснеют, а мой отец поседел и съежился. Он чуть не поклонился Анне. Фарфор дребезжал, пока Бет разливала чай.

– А неплохо все сложилось, сынок… – Он едва не налил чай в блюдце. – М-м?

– Мы получили твои чеки, – прибавила Бет.

Она сидела рядом с Анной, которая изо всех сил старалась не выглядеть по-королевски. Незанятым остался лишь почетный стул в маленьком эркере, зарезервированный для гостей. Отец бросил гильдейскую работу на Восточном ярусе несколько лет назад. Теперь он трудился по ночам и иногда в обеденное время в «Бактон Армс» – прибирал за посетителями; впрочем, по выражению лица Бет я догадался, что он, как правило, за ними допивал.

– И тебя приняли в гильдию?

– В Лондоне.

– Ты ищешь работу? – Шея отца выглядела тощей и потертой из-за воротничка и галстука, который, как я знал, он люто ненавидел. – А это твоя мистрис…

Разговор пошел по второму кругу, а пирожные так и остались несъеденными, и земля грохотала. ШШШШ… БУМ! История повторилась в бессменник – они с Бет настояли, чтобы мы зашли на ланч, который, как обычно, состоял из жилистой говяжьей голяшки, запеченной в общественной печи.

– Итак? Вы с юга?..

Анна кивнула и принялась усердно жевать кусок говядины, который неосмотрительно взяла первым, а затем совершила вторую ошибку, попытавшись заесть его серовато-зеленым кусочком прошлогоднего моретофеля. Она уставилась на отцовское и мое пиво, которое не должна была любить. Я спрятал улыбку. Раньше мне и в голову не приходило, что правила приема пищи в Брейсбридже почти такие же сложные, как в Уолкот-хаусе.

– Да, – сказала она в конце концов. – Но у меня есть родственники во Флинтоне.

– Хм-м. Флинтон. – Мой отец кивнул, как будто это все объясняло.

Связь Анны с Флинтоном оказалась новостью и для меня, но место было выбрано идеально. Достаточно близкая часть Браунхита, чтобы объяснить ее слабые связи с этой местностью, но достаточно далекая, учитывая давнюю взаимную неприязнь между городами, чтобы избавить нас от любых дальнейших расспросов.

Отец наклонил ко мне голову:

– Я так понял, ты что-то искал в библиотеке?

Я кивнул. Страницы старых газет с гильдейскими объявлениями раскрывались с треском, как стручки, библиотечный воздух сверкал от пыли, и хотелось чихать. Именно банальности – особенно фотографии, безликие списки имен родившихся, умерших, сочетавшихся браком, принятых в гильдию, награжденных и наказанных – привлекали меня сильнее всего. На втором месте по степени важности шло ежегодное перетягивание каната, которое Гильдия инструментальщиков устраивала во время летних гильдейских дней между командами мастеров и старшмастеров. Мой отец участвовал в нем в пятьдесят седьмом, и на фото он стоял посреди залитого солнцем займища, улыбаясь на камеру с покрывшейся коричневыми пятнами бумаги. Он был в рубашке с коротким рукавом и одной рукой обнимал за плечи товарища, который тогда тоже был всего лишь мастером и носил челку, а не зализывал