Гай Юлий Цезарь - Рекс Уорнер

И снова все мои десять легионов сошлись вместе. Я опять готов был сразиться в генеральной битве с любой армией галлов. Но теперь-то я хорошо знал, что галлы не из тех, кто ошибается и делает то, чего я от них хочу. Инициатива вот уже в который раз перешла в руки Верцингеторикса, и он очень разумно использовал её. Его положение в глазах галлов усилилось, как никогда. Эдуи сразу же после присоединения к движению потребовали себе лидерства в войсках на основании собственной мощи и влияния. Но галльское собрание (кстати, действующее на принципах, которые я нашёл наиболее подходящими для правления в этой стране) большинством голосов утвердило Верцингеторикса на посту главнокомандующего. Эдуи, привыкшие под моим покровительством играть ведущую роль в Галлии, были раздражены, но подчинились, состроив хорошую мину при плохой игре. А сам Верцингеторикс тем временем воспользовался своей необычайно возросшей властью. Все дороги оказались в его руках. Я был отрезан и от провинции, и от Италии. Письма из Рима доставляли мне окольными путями, но они появлялись редко и с большим опозданием. И отнюдь не радовали меня. Оказалось, что мои враги давно с полной уверенностью предсказывали, что, если даже я избегу разгрома, дело всё равно закончится позорным отступлением и от моих завоеваний, которыми все так хвастались, ровным счётом ничего не останется. Они ещё громче требовали отозвать меня. Были и такие суждения, что положение можно поправить, если в это вмешается величайший римский полководец Помпей. И я знал, каким елеем на душу Помпея проливались подобные речи. Я видел, что на кон поставлена моя репутация и полководца и политика и всё должно было решиться ещё до окончания того сезона. Больше всего меня угнетало сознание того, что мои враги правы и моё положение действительно ужасно. Единственно, где я мог маневрировать, чувствуя себя в полной безопасности, была территория двух лояльных мне племён — ремов и лингонов, но мне недоставало кавалерии, провизии, и я не мог навязать свой курс войны Верцингеториксу, пока он придерживался своей тактики перехвата моих обозов и избегал генерального сражения. Несколько недель я провёл у берегов Рейна и потратил бешеные деньги, набирая наёмников-кавалеристов из германцев. Без них любое моё продвижение становилось очень опасным, а Верцингеторикс, без конца атакуя границы нашей провинции, всё время провоцировал меня на выступление. Он понимал, что если завоюет провинцию, я буду полностью дискредитирован, а он в свою очередь получит возможность диктовать римскому сенату любые условия.

Так что, не набрав ещё столько кавалеристов, сколько мне хотелось, я вынужден был отправиться на юг, в страну секванов, где когда-то проходили мои первые сражения. Я должен был взять под защиту провинцию. И вот впервые мне пришлось делать то, что хотел от меня враг, а не я сам навязывал ему свою волю.

Отправляясь на юг, я не собирался отказываться от всех своих завоеваний — если была хотя бы малейшая возможность не делать этого. Я ещё надеялся перехватить инициативу. Но галлы могли подумать, что мы, посчитав наше положение безнадёжным, оставляем их страну, озабоченные лишь одним — как спасти свою шкуру. И сам Верцингеторикс, должно быть, склонялся к этой мысли, иначе не совершил бы ошибки, которая оказалась роковой для него: он не послал бы всю свою кавалерию против нас, когда мы были на марше. Вместо того чтобы продолжать оправдавшую себя политику перехвата наших обозов и уничтожение отставших солдат, он, видимо слишком поверив в себя, решил разгромить нашу армию и прославиться таким образом на века. Верцингеторикс, несомненно, слышал о том, как конница парфян расправилась с легионами Красса. Так почему бы ему с его галлами не повторить этого? Сложись обстоятельства иначе, и его план мог бы завершиться успехом. Однако у него была ложная информация о моей кавалерии, и он и мысли не допускал, что мои солдаты в корне отличаются от неопытных солдат Красса.

Мы выдержали действительно тяжелейший бой. Галлы были полны веры в свои силы, и, как я узнал потом, все дали клятву не показываться на глаза жене и детям, пока дважды не проскачут сквозь нашу колонну. Если бы они сдержали своё слово, женщинам Галлии пришлось бы влачить жизнь в одиночестве ещё несколько лет. Их воинственные мужья атаковали нас тремя отрядами с фронта и на обоих флангах. Они наверняка рассчитывали рассечь нашу длинную, рассредоточенную на марше колонну, но сильно обманулись в своих ожиданиях. Мои легионеры быстро перестроились в каре с обозом в центре его. Моя собственная кавалерия, состоявшая из нескольких галльских подразделений из северо-восточных племён и большого количества германцев, мужественно встретила атаку многочисленной конницы врага. Их ободряла непосредственная поддержка наших легионов, в то время как огромная армия пехотинцев Верцингеторикса в полной боевой готовности держалась в отдалении и не принимала никакого участия в битве. А я, стоило мне заметить какие-либо затруднения у моих кавалеристов, тут же отряжал им в помощь несколько когорт. Только в многочасовых сражениях, рассчитанных буквально на измор, кавалерия может сравниться с первоклассной пехотой. А пока раз за разом наши когорты отбрасывали тучами нападавших на них галльских конников. Наконец несколько отрядов германцев на нашем правом фланге пробились на вершину холма. Оттуда они сбросили врага прямо в ряды пехотинцев Верцингеторикса. И я понял, что битва нами выиграна. Это случилось незадолго до того, как ещё два соединения вражеских войск были разбиты и обратились в бегство. Настал момент безумного ликования для меня и моих воинов. Пережитое в такие мгновения напоминает мне о некоторых боксёрских боях, которые я наблюдал не раз, когда оба бойца примерно равны между собой или один чуть сильнее другого (он-то, как правило, и проигрывает). И вот одному из них стоит только на мгновение, на какую-то долю секунды отвести в сторону глаза, рассредоточиться, расслабиться — и для него всё потеряно. Его соперник верит, что победит, и побеждает. Такие чувства обуревали меня, когда я наблюдал за беспорядочным отступлением конницы Верцингеторикса. Я понял, что его подвела чисто человеческая черта — тщеславие, и моё ликование сникло. Теперь мне уже можно было не думать о спасении провинции и своей репутации, и все мои мысли сосредоточились на задаче добить врага на поле боя. Если бы Верцингеторикс решился продолжить сражение, бросив в бой пехоту, я сразу же повёл бы свои легионы против него, и в исходе сражения можно было бы не сомневаться. Однако Верцингеторикс разобрался в ситуации не хуже меня. Он тут же отдал приказ об отступлении, и остаток дня мы преследовали их, уничтожив что-то около трёх тысяч солдат из его арьергарда.

На следующий день он укрылся за стенами города-крепости Алезии, снова поставив передо мной нелёгкую задачу, но на этот раз она не казалась мне неразрешимой. Крепость казалась неприступной, но со мной были мои десять легионов, полные решимости захватить город. Осадные работы растянулись на десять миль в окружности, и на ранней их стадии Верцингеторикс предпринял ещё одну попытку силами своей кавалерии уничтожить нас. И опять-таки благодаря в основном мужеству и стойкости моих германцев мы одержали победу и здесь. Но мы ещё не укрепили наши позиции окончательно, и у галла оставались развязанными руки. Я больше всего боялся, что Верцингеторикс, наплевав на свою пехоту, оставит её в городе, а сам со своей кавалерией ускользнёт от меня. С точки зрения стратегии ему именно так и надо было поступить, но он оказался либо слишком благороден, чтобы бросить свою армию, либо был убеждён, что принятые им меры обеспечат ему успех. С восемьюдесятью тысячами отборного войска он остался в городе, отправив остальных ночью по ущелью, проходившему вдоль наших позиций, с заданием возвратиться в их собственные племена и поднять на борьбу всех мужчин Галлии, способных держать оружие в руках. Расчёт был на то, что вновь собранные войска двинутся прямо к Алезии и наша армия из осаждающей превратится в осаждённую. В результате мы, зажатые между Верцингеториксом, защищавшим город, и пришедшей ему на помощь армией галлов, будем, как он надеялся, окончательно разгромлены.

Мне стало известно, что, несмотря на трудности со сборами, галлы могут выставить против нас примерно полмиллиона человек. Я знал также, что у них кроме самого Верцингеторикса было немало отличных военачальников — Коммий, например, или кое-кто из эдуев, раньше состоявших на службе в моей армии. Но я был уверен, что если мы будем решительны и хорошо потрудимся, то одержим одну из величайших побед. И эту мою уверенность разделяла со мной вся армия. Мне редко когда — а возможно, больше никогда — приходилось видеть, чтобы люди работали с таким упорством и так весело. А объем проделанной работы казался просто чудовищным. Мы уже достраивали внешнюю линию укреплений в четырнадцать миль в окружности, отделявшую нас от огромного поля, со стороны которого ожидалось наступление гигантской орды галлов, спешивших на выручку Верцингеториксу. Нам предстояло воевать на две стороны: против города и против новой армии галлов. Поэтому строились исключительно мощные осадная и оборонительная линии, а пространство перед каждой из них изобиловало самыми разными ловушками и западнями. Мамурра, мой префект[63], проявил необычайную изобретательность, и солдаты с удовольствием воплощали в жизнь его проекты, давая всем его изобретениям различные названия.