Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе - Лев Рэмович Вершинин

авантюристами», а они царя — «ненужной помехой». И действуй «земледельцы» хотя бы вполовину так эффективно, как, черт побери, умели когда-то действовать Стамболов или первый Кобург, вполне вероятно, мало-помалу их единовластие было бы признано обществом. Но ничего у них, как ни старались, не получалось. Красивые экономические прожекты, пусть и составленные неглупыми людьми, вяли на корню — Репарационная комиссия слишком крепко сидела на болгарских финансах. Попытки приподнять свой престиж за счет хотя бы внешней политики тоже заканчивались пшиком: при всем том, что Стамболийского в Европе терпели, ибо он был против большевиков, его, со всеми этими идеями «третьего пути», тем не менее считали «парвеню и казусом», не особо привечая. А если всё же принимали, то с неуклонным напоминанием: Болгария — страна побежденная и, стало быть, должна знать свое место, — полноценные отношения с ней возможны только тогда, когда все победители, от мала до велика, ее простят, и никаких компромиссов быть не может.

В итоге чередой шли провалы. Попытка как-то добиться выхода к Белому (Эгейскому) морю (ведь обещали же хотя бы «экономический» выход, то есть льготы в портах) не удалась. Хлопоты о предоставлении болгарам Западной (бывшей болгарской) Фракии хотя бы в качестве культурной автономии закончились ничем. Визиты в Геную (1922-й) и Локарно (1922-1923-й), заранее поданные официозом как «прорыв дипломатической блокады», что называется, лучше бы не состоялись: к болгарам там отнеслись с таким подчеркнутым пренебрежением, что Стамболийский, человек тучный, слег на неделю.

Единственным лучиком в полном мраке было потепление отношений с Югославией (будем уж называть ее так): в 1920-м Белград аккуратно намекнул, что готов подумать о восстановлении дипломатических отношений в полном объеме, и «крестьянский царь» пошел на контакт мгновенно, но...

Нет, нельзя сказать, что это было ошибкой. Шанс упускать в самом деле не следовало — регулярную армию, согласно миру в Нёйи, сокращали, а на наемную не хватало денег, и ситуация на границах не радовала. Но потепление отношений с «великосербами» было чревато. Не с точки зрения недовольства в БЗНС — к национальному вопросу «земледельцы» относились спокойно, а сам Стамболийский и вовсе полагал себя «югославом» (в смысле «южным славянином»). И даже не с точки зрения неизбежной критики со стороны оппозиции (на нее он плевать хотел). Дело в том, что такую новость очень серьезно, с недобрым интересом встретила Организация.

ТЕ ЖЕ И ФЕДЕРАЛЫ

Мы давно не говорили про ВМРО, и не без причин. На фоне событий судьбоносных, связанных с битвой «великих сил», она затерялась, завертелась в смерчах войн, став одной из пешек на Большой Доске. Но буря улеглась, и по ее итогам оказалось, что «македонский вопрос» по-прежнему кровоточит — особенно в землях, захваченных Белградом, где процесс сербизации шел на всех парах. Опасно было называть себя не только болгарином, но и (такое раньше не возбранялось) македонцем. В крайнем случае допускалось «южносерб», но просто «серб» — еще лучше.

Никаких болгарских (македонских) названий. Никаких болгарских (македонских) газет, а тем паче книг. Никакого болгарского (македонского) языка в школах и присутствиях. О партиях и речи не было. Имена и фамилии переписывались на сербский манер, и хотя какой-нибудь Петр Иванов, в принципе, мог отстоять свое право не превращаться в Петара Йовановича, смельчака заносили в полицейские списки как потенциально неблагонадежного, А ребенка своего он уже Петром назвать не мог — Церковь получила список допустимых имен для крещения «в сербском варианте».

В общем, труба звала, и Организация восстала из пепла. Ее делегаты — из тех, кто с револьвером по горам не бегал, съездили в Версаль попросить у победителей справедливости, но тщетно, и постаревшим «людям дела» пришлось вновь седлать своих Росинантов[105] (благо, молодые, очень обиженные на весь мир санчо пансы, для которых старики были легендой, вились вокруг ветеранов роем).

Восстанавливались трудно, болезненно. Структуры практически исчезли, а строить — это вам не ломать. Впрочем, эту историю, саму по себе очень интересную, но не к месту, оставим в стороне и ограничимся тем, что в 1920-м Организация, не считая всякой мелочи с «особым подходом», разделилась на два лагеря: «автономисты» (ВМРО) и «федералисты» (МФРО).

Сторонники «федерации», во главе с легендарным Тодором Паницей и рядом других живых мифов (их еще называли «левыми»), полагали, что бороться следует за «независимую Македонию в составе будущих Федеративных Балкан», и считали, что такая федерация рано или поздно возникнет. До тех же пор, говорили их лидеры, не следует лезть на рожон, а следует как-то сотрудничать с властями тех государств, куда занесла судьба. И в этом их взгляды совпадали с позицией первых македонских коммунистов.

Однако в полностью завершенном виде такой курс вел к признанию того, что македонцы все-таки «не совсем болгары». И даже слабый намек на этот вывод делал их врагами «правых» — не менее легендарных Тодора Александрова и Александра Протогерова, твердо, как и раньше, уверенных в том, что «Македония це Болгария», объединение с которой неизбежно. Ибо «кто за Вардаром скажет "Я не македонец", режь тому язык, кто скажет "Я не болгарин", режь тому голову». И точка. А пока суд да дело, нужно создавать автономию в составе Болгарского Царства — в Пиринском крае — и присоединять к ней остальные земли «третьей сестрицы», параллельно по максимуму мешая соседям проводить сербизацию. Ну и, соответственно (как встарь, против турок), — рейды через границу.

Тодор Александров

Такая разница взглядов, естественно, влекла за собой идейные споры, и лидеры ожесточенно дискутировали.

Но поскольку аксакалы были людьми предельно конкретными, каждый с биографией и безмерным ego, и главным аргументом в идеологической борьбе считали количество стволов, а главное, поскольку за словами стоял вполне деловой вопрос, кто какую территорию будет контролировать, в полевых условиях перепалки зачастую переходили в перестрелки с «двухсотыми» и «трехсотыми»[106].

Несложно понять, что обе заинтересованные столицы старались в этой мутной воде ловить золотую рыбку, и что ставку делали на «федералистов», надеюсь, тоже очевидно. Белград, тративший огромные деньги на содержание в Македонии «сил правопорядка» (четыре дивизии и 15 тысяч жандармов, не считая «великосербских» боевиков), в общем не возражал против того, чтобы македонцы (не болгары же, это главное!) были отдельным народом в составе единого «южнославянского королевства», и даже подкидывал «федералистам» средства на «борьбу с болгарскими бандитами».

Ровно то же делала и София: команда Стамболийского считала себя «в узком смысле болгарами, в широком — югославами», хотела сблизиться с Белградом и, что тоже важно, боялась «автономистов», традиционно