Камбрия — навсегда! - Коваленко Эдуардович

Вот и медлили. Построили лагерь. Принялись совещаться — в который раз. Ничего не выходило. Всё путал крик Неметоны. Но, натешившись буйной перепалкой в большом шатре, идея на саксов снизошла. Пленники, кого захватить удалось, все признавали: богиня поёт опасливо. Своих задеть боится. По легендам тоже так значилось. Выходило: если перемешаться в кучу, ничего у неё не выйдет. Или петь не станет, или распугает вообще всех. Что тоже неплохо: саксов больше, саксы храбрей — значит, оправятся раньше. Решено: ставка на свалку! А как добраться? Конницы нет. Место вокруг голое, а ещё лезть через рвы и частокол… Но — придумали!

Расходились весёлые. Но больше всего довольны оказались не они, а пятеро аннонских бардов. Если бы счастье было светом, ночи бы не было. Стало можно уволочь взбалмошную сиду, вздумавшую лежать в десятке шагов от чужого лагеря. Хорошо хоть одеться в чёрное согласилась, и личико сажей перепачкала. Не целиком, как все, а полосками. Долго убеждала, что так лучше — да так и не уговорила. Ну что она понимает в скрадывании, налётчица! Зато счастливая: белки глаз и не видны совсем. Их-то сажей не замажешь.

Если бы возмущение было тьмой, утро бы в тот день не наступило вовсе. Немайн совсем сошла с ума — захотела лезть в город. Перед тем, правда, подняла Анну, Ивора да пророчицу. Велела — отобрать лучших лучников. Придать аннонцам, выставить в дальний караул, за рвы. Осторожно. Чтоб на готовые саксам подарки не наткнулись. Бить всякого, кто попробует пустить к крепости летучую стрелку. Саму стрелку вместе с запиской — немедленно ей. Как из города вернётся.

Пророчица тоже умом тронулась.

— Жаль что до Роксетера долго плыть. Заказать бы верёвок и бубенчиков. Немайн, конечно, ночью видит хорошо…

Анна же Ивановна только улыбнулась хитро. Одно слово сказала:

— Стрекала.

Нион Вахан смотрела непонимающе.

— Люди, когда им очень больно, кричат.

— А-аа. Тогда ясно. Бубенчиками будут саксы!

У неё есть имя. Главная тайна и секрет. Настоящее имя, не кличка! Тэсни. «Солнечное тепло». Почему же так холодно? Хозяйка всё же решила сжить со света? То ли мужу свою волю в домашнем хозяйстве доказать, то ли заметила в глазах надежду. Так у многих злоба проскакивает. Не у неё. Она спокойная. Она попросту хочет уйти. Посмотреть, как живётся в стране, где слово «бритт» не значит раб. А лучше в такой, в которой рабов и вовсе нет. Временами мечталось — занять место хозайки, а ту с дочками — к жёрнову да квашне. Потом понимала: нельзя. Слишком захочется отыграться. До смерти загоняет. А рабы дороги. Вот её хозяйка ненавидит. Почти как ту, что муж временами пользует. А убить — нельзя. Дорого. Тем более — испортить. Пусть хозяйство и богатое, а дорого выходит, калечить ту, что смирная и работящая. А за то, что временами — когда думает, что и не видит никто, шею выпрямить пытается, губить как-то непроизводительно. Так что до осады жить было можно. Другие рабы говорили, мол, у тебя не жизнь, а муки пекельные. А другой-то не видела, привыкла. Всех мук — лишняя работа и разные шутки с насмешками. Нет, хозяйка не настолько на неё зла. Не была — до войны, до слухов о поражении.

С началом же осады жизнь стала вовсе невыносимой. Саксы, безжалостные в торжестве, от неудач обезумели. Хозяин — подслушивать не пришлось, при скотине не стесняются — сказал, что рабов надо бы убить. И христиан. Не то произойдёт вред. Ворота им не открыть, конечно. Но мало ли что. Многие закивали, да тут хозяйка руки в бока упёрла и заявила, что, выходит, мужики свободных женщин решили к квашне да жерновам приставить? Или воины намерены молоть да месить сами?

Вот и жива пока. Кто бы знал, что жёрнов, проклятущий, спасителем окажется?

Но что хозяева сделать догадались — так это вышвырнуть рабов из дома. На январский морозец. Мычащую скотину оставили. Мычащую не боятся. Ну, кроме быка. А говорящих разогнали по нескольким подсобкам, чтоб вместе не сбились, да подпёрли на ночь тяжёлым. Её — к малому жёрнову, да одну. Несмотря на холод, улыбка наползла на лицо. Боятся. Её, жалкой. Приятно. И грустно: лестно, да не про неё. Это там, за стенами — грозные люди. И не только люди! А у неё… Всего и есть, что имя. Немножечко тайной гордости. И много-много терпения — сносить скотью долю.

Холод и сон — не спать нельзя, спать страшно: можно не проснуться. А не спать — всё равно не выйдет.

Шуршание. Скрип. Холод. Дверь приоткрыта. Кто-то «выпустил». Со света сжить хочет. То ли её, то ли всех. Понятно же: отперли — дура-девка вылезет. Вылезла, значит, злоумыслила. Ей — верёвка на месте, а там и остальных под нож. Потому как саксы уже и теней боятся. Пока леность сильней страха. Да намного ли?

Тени, они страшные! Особенно лунные, а лунный свет проник в щель вместе с морозцем. Вот одна, в углу, и зашевелилась. Крыса? Нет, большая… Наверное, это тучи бегают по лицу Луны. Вот сложили невысокую фигуру. Почти человек. Человечек.

Лунный человечек откинул капюшон. Тускло блескнули засохшей кровью волосы. Странное лицо — полосками. Заворочались легендарные уши. Она их по другому представляла.

— Ты — бриттка. Значит, ты и нужна.

— Зачем ты пришла? Я слабая. Я рабыня и дочь рабыни, я ничем тебе не могу помочь.

— Я не нуждаюсь в помощи. Чего не скажешь о женщинах Кер-Глоуи. Да и мужчинах: есть же сыновья у пленных валлиек? Теперь, наверное, и внуки.

— Есть…

— Пусть выберут: кто они. Саксы-рабы или бритты, желающие свободы. Но это их дело, и я не хочу вмешиваться. Я только хочу, чтоб мои воины не перерезали невиновных. А то и родичей. Что делать, решай сама. Я пойду, навещу ещё кого-нибудь. Зимняя ночь длинная… Зато последняя.

— А как ты вообще сюда попала? Прилетела? Или через туман?

— Сквозь стену прошла, — буркнула Неметона. — Ты точно наша: сама околеваешь, а любопытство ещё живехонько. Эх, дала б тебе плащик погреться. Так мало что назавтра отберут, ещё и допрос устроят. Ну, до свидания.

Скользнула к дверям, и только тут рабыня подхватилась, окликнула.

— Так назавтра что, приступа не будет? — а из двери холод. Даже дрожь бьёт сильней.

— Будет. Только не мы, а нас. Ополчение снаружи, гарнизон изнутри. Как бы не с самого утра.

Сида вышла. Зябко потёрла руки. Хорошо, если эта — смолчит. Чем-то симпатична. Но предатель найдётся. Или хоть болтун. И это очень хорошо!

Наконец — подземный ход. Там уже подпрыгивает от нетерпения Луковка.

— Есть письмо! Я уже и чернила подобрала — похожие.

— Погоди. Сначала прочту.

Взгляд шарит по строчкам. Главное — вот: атака без условного сигнала. На шум боя. Это следует изменить. И забросить в город отравленное ложью письмо летучей стрелкой. Чтоб в городе знали: атака по условному сигналу. Тем, что битва стихла — не смущаться, отступление ложное!