Любовь красного цвета - Салли Боумен

– Макгуайр всего лишь мой редактор, и мне необходимо поговорить с ним.

– Я-асно, – широко зевнул Марков. – Так ведь редакторам что положено делать? Руководить. Сидеть у себя за столом и распоряжаться, и редактировать потихоньку. Он в Лондоне сидеть должен. Его дело – по телефону названивать, факсы направлять, посылать Маркова с его фотографиями к чертям собачьим… Может, я чего не понимаю, Линди, но помнится, еще секунд пятнадцать назад вы с ним находились в состоянии войны. Ты вроде бы хотела даже собственными руками его придушить.

– Это было на прошлой неделе, Марков. А сейчас я уже передумала…

– Значит, ты передумала. А Макгуайр? Почему он вдруг от своего стола оторвался, на самолет сел, в Париж помчался как встрепанный? Честное слово, я словно новыми глазами начинаю видеть этого человека. Как иной раз снимаешь кого-то с неправильного угла, в неправильном ракурсе, с неправильной выдержкой, не на ту пленку, а потом видишь: человек-то совсем другой. Ну с чего ему в Париж приспичило? Скажи мне, Линди, любовь моя. Какова причина? Работа? Женщина? Просвети меня, глупого, если можешь.

– Не будь идиотом, Марков. Какая еще женщина! И откуда только у тебя эти шизофренические идеи?

– Достаточно просто посмотреть на тебя, дорогая, и эти идеи сами лезут в голову.

– Ты просто не знаешь Макгуайра. А если бы знал, то понял бы, насколько заблуждаешься. Это работа, Марков, работа и ничего больше. Все предельно просто. А почему он сейчас именно здесь, скажу тебе честно, не знаю. Знаю только, что в Лондоне на хозяйстве остался его заместитель. Я разговаривала с Максом. А вот с Роулендом пока поговорить не удалось.

Линдсей замялась. Лишь час назад ей удалось наконец дозвониться до Макса, и тот сразу же начал юлить, корча из себя великого дипломата. Из его слов было понятно только одно: кого-то следовало срочно направить в Париж, а поскольку Джини была в данный момент недоступна, Макс и Роуленд, посовещавшись маленько, решили, что лететь надо одному из них, а точнее, Роуленду.

– Как это – «недоступна»? – удивилась Линдсей. – Ведь Пикси говорила мне, что Джини вылетела сюда сегодня вечером. Во всяком случае, собиралась вылететь.

– Извини, Линдсей, поговори об этом лучше с самим Роулендом. А то мне по другому телефону звонят. Ну пока.

Когда Макс упомянул имя Джини, Линдсей уловила в его тоне нечто похожее на froideur.[28]

Вздохнув при этом неприятном воспоминании, она поднялась. Темные очки Маркова действовали ей на нервы – смотреть на них больше не было сил.

– Слушай, Марков, так я, с твоего позволения, все-таки звякну еще разок в «Сен-Режи». Теперь уж Роуленд наверняка должен ответить.

– Ах, Линди, Линди. Не бегай ты за ним. Это до добра не доведет, сама прекрасно знаешь. – Он погрозил ей указательным пальцем, глядя на нее с почти материнской заботой.

– Да не бегаю я ни за кем, – запротестовала было Линдсей, но, подумав секунду, села на место. – Давай-ка, Марков, поговорим начистоту. Я с ним работаю. И мне нужно поговорить с ним о работе, о нынешних проблемах. О Марии Казарес. Вот и все. Точка. Конец текста.

– Тебе не обмануть меня, Линди. Ты не умеешь врать. Я все вижу: как горят твои глаза, как играет на щеках румянец. Ты слышала про Афродиту – богиню любви? Естественно, слышала. А знаешь ли ты, что у нее были дети? И знаешь, как этих детей звали?

– Нет, не знаю. Никогда не слышала, что у нее были дети.

– Были, были… Таков был итог ее преступной связи с Аресом – богом войны. У нее от него было пять детей, Линди. Так ты знаешь их имена?

– Думаю, что ты сам мне скажешь.

– Конечно, скажу – таить мне нечего. Их звали Эрот и Антэрот – Любовь и Любовь Ответная, Гармония – ну это ты сама легко поймешь. Но были еще двое. Их звали Деймос и Фобос…

– А это что означает?

– Ужас и Страх.

Грустно усмехнувшись, Марков закурил сигарету и глубоко затянулся.

– Неплохое напоминание, не правда ли? Таковы дети любви. Время от времени я задумываюсь об этом союзе и его отпрысках. Ужас и Страх… Неплохо сказано, а?

– Уж не хочешь ли ты предостеречь ты меня от чего-нибудь, Марков?

– Да, хочу. Очень хочу! Но ты ведь все равно не послушаешь меня. Предостережений никто не слушает. А потому я решил всего лишь прибегнуть к небольшому напоминанию. Как ты, должно быть, знаешь, большинство женщин я просто не перевариваю, но к тебе отношусь очень тепло. А ведь ты вряд ли можешь назвать себя счастливой, не так ли?

Между ними повисло молчание. Линдсей думала о Маркове. Ее вовсе не удивили его познания в области греческой мифологии. Ее не удивило бы даже, если бы он сейчас, перегнувшись через стол, заговорил с ней по-гречески. Марков был способен на весьма смелые эксперименты как со своей внешностью, так и с речью, притворяясь то недоумком, то несносным задавакой, то слепым поклонником моды. Однако на деле он не был ни тем, ни другим, ни третьим. Марков был на редкость проницателен, чуток, артистичен и умен. Кипучая энергия и смелость также относились к числу его достоинств. Два года назад Маркова постигла тяжелая утрата – от СПИДа умер человек, долгое время бывший его партнером. Марков начал ухаживать за другом, когда болезнь вступила в последнюю стадию, и не отходил от его кровати до последней минуты. И кому, как не Маркову, было знать, почему любовь способна породить не только гармонию, но также ужас и страх.

Минута бежала за минутой. Марков смотрел на Линдсей с неменьшей задумчивостью. Сегодня вечером он выглядел традиционно: с ног до головы одетый в черное, в темных очках – хотя нельзя было сказать, что ресторанчик, куда якобы любила захаживать Куэст, был залит ослепительным светом. Это была крохотная, сумрачная, грязноватая забегаловка на одной из улочек Монмартра, где света было не больше, чем в ином погребе. Голову Маркова, как всегда, венчала шляпа – его очень редко можно было встретить без нее. Более смехотворного головного убора Линдсей еще не видела: это была бархатная широкополая шляпа в стиле fin de siecle,[29] шляпа Оскара Уайльда. Из-под ее полей выбивались волнистые пряди его светлых волос. Живописный облик Маркова дополняли болтающиеся в ушах серьга в виде крестиков и пальцы, сплошь унизанные серебряными перстнями. Родом Марков был из Лос-Анджелеса, хотя сам утверждал, что родился на борту самолета. Теперь, после смерти любовника, он неприкаянно скитался по свету. Марков мотался из страны в страну, от съемки к съемке. На его снимках любая женщина выглядела раз в десять красивее, чем была на самом деле. Некоторые из этих фотографий, раскрывающих тайны мира высокой моды, завоевали всемирную известность и словно наяву стояли перед глазами Линдсей. Она считала его прекраснейшим из всех фотографов одежды, однако ее мнение на этот счет разделял далеко не каждый: работы Маркова были слишком провокационными, вызывающими, странными для тех, кто придерживался более консервативных взглядов. Что же касается Линдсей, то для нее Марков был кем-то сродни чародею – и как фотограф, и как просто мужчина. Глядя на него сейчас, она с некоторым удивлением осознала, что этот человек, пожалуй, является не только одним из лучших ее друзей, но и почти наверняка наилучшим собеседником. Ее неудержимо тянуло продолжить завязавшийся разговор.