Дитя среди чужих - Фракасси Филип

Он думает о своем сыне, тянущемся к нему из темноты. О выстреле из дробовика. О брызгах горячей крови ему в лицо. О крови своего мальчика.

Это я виноват. Это я виноват. Это я виноват.

Он обещает себе, клянется чистым духом его мертвого сына, что больше такого не допустит.

Не сегодня. Вообще никогда.

«Я иду, парень»,– думает Лиам, молясь, чтобы Генри заперся в машине, подальше от окон. Потому что игра уже закончилась, и если Джим увидит Генри, то не станет болтать или договариваться. Он будет стрелять на поражение.

И Лиам станет следующим.

4

Поднять длинный кусок дерева не так уж сложно, если отклеить его от земли (и под ним правда поселились клопы с пауками), но правильно держать его, чтобы вставить во все четыре скобы – по две на каждой двери – уже сложнее. Наконец, Генри удается – как раз в тот момент, когда большая тень пересекает косые полосы солнечного света, останавливаясь прямо напротив. Огромная фигура, сотканная из тьмы, которая заслоняет солнце; надвигающийся призрак, который будто смотрит прямо на него сквозь потрепанные доски.

Генри делает шаг назад, затем тихо перебирается на водительское сиденье, поскольку между «дастером» и «пинто» недостаточно места, чтобы он мог забраться на пассажирское. Уже внутри мальчик проскальзывает назад; он постоянно так делал в машине дяди Дэйва или тети Мэри, когда какой-нибудь «идиот» парковался слишком близко.

Огромная тень движется, и большая дверь дребезжит. Скобы цепляются за палку, не позволяя сараю открыться.

– Гаденыш,– холодно, словно забавляясь, произносит голос Джима с другой стороны деревянных реек.– Так и знал, что ты догадаешься. Ты же умный. Скажи мне, Генри, ты с-с-скучаешь по своему старому приятелю, Ф-Ф-Фреду?

Раздается смех, и Генри рад, потому что теперь может повернуть ключ в дверном замке и забраться внутрь, закрывая за собой дверцу машины так тихо, как только может.

Но все равно недостаточно.

Смех – маниакальный, как у злодея из мультиков,– резко обрывается.

– Он дал тебе ключи, да? Будь я проклят. Никому нельзя верить, Генри. Запомни. Дядя Джим? Он преподает тебе урок: никому нельзя верить.

Приглушенный голос Джима доносится до Генри сквозь стекла машины, будто издалека, но все же Генри услышал достаточно. Мужчина почти наверняка сошел с ума. Как любил говорить дядя Дэйв: «Шарики за ролики заехали».

Это еще мягко сказано,— говорит его отец.– Там не осталось ни шариков, ни роликов.

Генри поворачивается и видит своего отца со стороны пассажира. Он все еще похож тень, как и обычно, но когда пыльный свет, пробирающийся между прогнившими досками и грязным лобовым стеклом, падает определенным образом, Генри кажется, что папа похож на настоящего. Кожа и глаза. Нос. Губы. Волосы.

На нем синяя рабочая рубашка, и Генри она знакома, хотя он не понимает, почему. Ниже пояса папа погружен в темноту, свет туда не проникает. Но Генри воображает, что на нем, скорее всего, джинсы или брюки цвета хаки – его любимые, со сломанной петлей для ремня и залатанным коленом, ведь папа настаивал, что так штаны становятся с характером.

Когда отец поворачивается к нему лицом, черты становятся размытым, извивающимся лабиринтом, гибридом тени и реальности. Генри видит карие глаза и белые зубы, когда он улыбается, но на свету виднеются поперечные полосы густых теней, и если мальчик поворачивает голову в ту или иную сторону, один из карих глаз отливает чистым серебром. А если опускает подбородок, то зубы превращаются в чернила.

– Папа, что нам делать?

Ну,– говорит его отец, чопорно положив руки на колени и глядя через лобовое стекло на двери сарая, где силуэт Джима Кэди удаляется, возможно, оставляя их в покое, но, скорее всего, чтобы найти способ проникнуть внутрь, прямо как крысы, прогрызшие старые доски.– Наверное, лучше посидим здесь и немного подождем. Посмотрим, что будет дальше.

Генри проводит пальцами по рулю, наслаждаясь ощущением рифленого твердого пластика.

– Ты ушел,– добавляет Генри. Прохладный салон автомобиля, ощущение замкнутости, комфорта и нормальности заставляют его чувствовать себя сонным, расслабленным.– Я звал тебя.

Прости,– говорит отец твердо, но не сурово.– Но мне надо было кое-что сделать.

– Ничего,– отзывается мальчик.– Я рад, что ты вернулся.

Да, я решил, пришло время,– отвечает Джек.– И послушай, сынок, мне нужно тебе кое-что сказать. Наверное, лучше сейчас, пока у нас еще осталось время.

Генри с любопытством смотрит на своего отца. Рот еще остался, но свет уже срезал верхнюю часть его лица, превратив ее в черный дым в форме головы. Серебристые глаза серьезно смотрят в ответ, как две полярные звезды на ночном небе. Генри снова по-стариковски вздыхает, зная, что это новости неутешительные, какими бы они ни были.

– Ну что ж,– говорит мальчик, чувствуя просто непосильную усталость,– тогда рассказывай.

За сараем Джим находит в высокой траве старый топор, отброшенный Грегом. Мужчина хватает его и сжимает ручку. «Идеально»,– думает он и возвращается к дверям, не обращая внимания на улыбку на своем лице.

Мне нелегко говорить об этом,– начинает Джек, глядя на свои сложенные руки – извивающаяся масса плоти и непроницаемого мрака.– Но ты должен знать, что я еще недолго буду с тобой, сынок. Мне жаль. Но мое время почти истекло.

Генри гладит руль, не зная, что сказать и чувствовать. Он молчит и ждет.

Все дело в энергии, Генри. Ты уже с трудом удерживаешь меня здесь. Из тебя вышла крутая батарейка, сынок, но когда энергия заканчивается, свет гаснет,– Джек замолкает, словно раздумывая, его глаза из карих превращаются в серебристые, затем обратно.– Когда я умер, ты использовал эту энергию, чтобы держаться за меня, держаться так крепко, что я остался с тобой… по крайней мере, на какое-то время.

– Прости,– тихо говорит Генри.

Нет! Нет, Генри, я рад, что так вышло. Рад, что мне довелось наблюдать, как ты растешь, видеть, как Дэйв с Мэри принимают тебя, любят тебя. Посмотри на меня, Генри.

Генри поворачивается. На мгновение его отец почти полностью оживает. Почти становится собой. Внутри Генри текут радость и печаль, словно река, состоящая из горячего и холодного; это несоответствие, переплетаясь, создает новое чувство, которому нет названия. Чувство, которое можно только испытать, но никогда не объяснить.

Ты подарил мне лучший подарок, Генри. Удивительный,– говорит Джек. А затем, почти лукаво: – И, в некотором смысле… я сделал подарок тебе.

Генри задумывается, затем его глаза расширяются, и на мгновение он забывает об опасности за пределами сарая. О Джиме и Лиаме, о матери и малыше, о трупах собак, о жуках и осах, о холодной комнате в старом доме. На краткий миг он просто остается со своим отцом, и эта радость заливает его разум и душу.

Это прекрасно.

– Мой глаз.

Джек кивает.

Да. Глаз,– отец указывает пальцем на лоб Генри, но не прикасается.– Я знаю, он причинил тебе душевную боль, но все же и помог, так? Ну, надеюсь, хотя бы чуть-чуть. И если честно, без этого,– он снова указывает на лоб Генри,– ты бы и не смог меня увидеть. Неплохой компромисс, да?

Генри улыбается, понимая, что именно такую реакцию ждет его отец, и качает головой.

– Иначе никак,– тихо говорит он, печаль и утрата скрываются за его любовью к призраку, ко всему, что осталось от человека, в котором он когда-то нуждался больше жизни. От человека, который забрал все. От человека, которого он мог простить, которого всегда будет прощать.

Так вот,– хмыкает Джек,– плохая новость в том, что скоро, очень скоро, я больше не смогу тебе помогать, Генри. Не смогу показывать, как думают люди, что они чувствуют. Придется смотреть на это собственными глазами, увидеть мир простым, без обмана. Не получать на все ответы, понимаешь? Потому что такова жизнь, малыш. Жизнь – это вопросы, на которые ты не знаешь ответов, именно их поиск и делает нас людьми. Но я в долгу перед тобой, и я люблю тебя. Но мне кажется, я дал тебе небольшую фору, да?