Алоха из ада - Ричард Кадри

трещины на улице. За ними следуют выстрелы чистой боли, чтобы заставить петь его нервные окончания. Я заканчиваю броском в сторону Мейсона дюжины гремучих змей. Их яд растворяет кожу, превращая волдыри в то, что выглядит как ожоги третьей степени. Они карабкаются по Мейсону. Я слышу, как ахает Элис.

Мейсон не шевелится. Гадюки кусали его не так уж много раз, но он кажется не в себе. Я не слышу его сердцебиения или дыхания. Возможно, это анафилактический шок. Стоя над ним, я, по крайней мере, смог бы прочесть, что в нём когда-то была жизнь. Когда я прикасаюсь к его телу, он падает на пол, как сахарное стекло. Прикосновение к фантому разрушило иллюзию. Я оборачиваюсь в поисках настоящего Мейсона.

Что-то с хрустом прорывается сквозь моё левое плечо. Мой мозг отключается от боли. Когда я снова в состоянии думать, то понимаю, что меня пырнули ещё три раза. Я бормочу исцеляющее заклинание, но Мейсон опережает меня, произнося контрзаклинание прежде, чем я заканчиваю своё. Внезапно я чувствую себя уставшим. Ангел тянется и считывает моё тело. Неожиданно в моей крови появляется что-то странное, но это адовское варево, которое ему не знакомо. Я опускаюсь на колени, и Мейсон толкает меня на спину.

— Я всегда восхищался твоим чёрным клинком. Так что, когда не смог изготовить Ключ от Комнаты, то сделал себе нож. Мне кажется, я даже внёс кое-какие улучшения. Дай, покажу.

Он вонзает клинок мне под ключицу и делает разрез вниз до грудины. Он проделывает это с другой стороны, так что на моей груди оказывается вырезана большая буква V. Он аккуратно вставляет кончик клинка в нижнюю часть буквы V и тянет вдоль тела, направляясь к югу от края. Даже сквозь боль я могу сказать, что он не пытается убить меня. Он что-то ищет. Он ведёт ножом вдоль моей груди, и что-то звякает. Он находит ключ. Если он хочет заполучить моё сердце, я отплачу ему тем же. Я выбрасываю руку вперёд сквозь его кожу и кости, шаря внутри его грудной клетки.

Но что бы ни было у меня в крови, из-за него мне трудно держать глаза открытыми. Мейсон играет в операцию, кромсая меня, как воскресный хирург, но уже даже не больно. Моя рука у него в груди, но, когда я нахожу его сердце, мне не хватает сил схватить его. Моя рука выпадает из него, когда мои мышцы решают, что настал перерыв. Я даже не могу держать глаза открытыми. Наконец до меня доходит, что это не сон. Я умираю.

Последнее, что я вижу прежде, чем отключиться, это как Мейсон достаёт из моей груди кусок светящегося металла. Затем свет гаснет.

И я действительно без-балды, без-притворства-или-переигрываний, без-парализующих-чар-или-заклинаний мёртв. Я даже не знаю, откуда знаю, что я мёртв, но это так, и всё, что у меня есть, это вопросы. Например, откуда этот свет? Я считал, что смерть будет гораздо чернее, чем это. К тому же, такое чувство, будто я застрял в чьей-то чужой смерти, потому что эта на два размера меньше. Смерть не особо похожа на умирание. Скорее на поездку в переполненном автобусе. И что это за продолжающие колоть меня зазубренные лезвия? Возможно, я всё ещё застрял в своём мёртвом теле, лежащем на льду. Заебись. Моё тело умерло, потому что один мудак пырнул меня, и теперь моя душа простудится, потому что другой мудак засунул меня в морозильную камеру морга. Бля, ненавижу Мейсона. Он даже смерть может превратить в геморрой.

Где-то далеко-далеко кричит Элис. Затем кричит Мейсон. Намечается тенденция. Не знаю, что происходит, но кто-то передвигает моё тело. Снова темно, но я больше не на льду. Ещё крики. У меня болят уши, и я был бы очень признателен, если бы тот, кто это делает, закрыл ебало и дал мне побыть мёртвым. Я сажусь, чтобы сказать им это, но такое чувство, словно я набрал тысячу кило с тех пор, как умер. Мои голова и рука весят по сотне кило. Я открываю глаза, чтобы взглянуть, что с ними не так, но они в порядке.

Почему мои глаза открыты, если я мёртв? И откуда здесь второй я, стоящий с Мейсоном в одной руке и гладиусом в другой? Элис опускается передо мной на колени.

— Ты в порядке?

Я пытаюсь ответить ей «да», но всё, что выходит: «Быть мёртвым глупо». Я так сказал? Не уверен, но это правда. Я убеждён, что снова жив, потому что у меня в груди большая дыра, которая болит так, будто в меня стреляли каменной солью и иглами дикобраза.

Другой я бросает Мейсона, опускается на колени и кладёт руку мне на грудь. Я чувствую, как дыра закрывается, кости, мышцы и кожа снова срастаются. Я гляжу на другого я, и на меня в ответ смотрит моё лицо.

— Мать вашу, кто-то снова срезал моё лицо?

Другой я помогает мне встать. Так близко я вижу, что он — это в точности я. Он — это я, без шрамов и на одиннадцать лет моложе.

— Как себя чувствуешь? — спрашивает другой я.

— Как Лазарь, если бы Иисус вернул его к жизни, заставив Майка Тайсона использовать его в качестве боксёрской груши.

— Он в порядке, — говорит другой я.

Мейсон лежит на спине там, где его бросил другой я. Я подхожу к нему, но я всё ещё немного хромаю, так что не столько нападаю, сколько падаю на него, как сброшенная с дирижабля корова. Другой я поднимает меня на ноги.

— Я знаю, кто ты, — говорю я другому я. — Внезапно стало тихо. — Ты тот самый бойскаут-сквоттер из моей головы. Ты задолжал мне плату за аренду, засранец.

— Почему бы тебе не взять её из денег на пиво Касабяна? Или твоих.

Я смотрю на Элис.

— Это реально? Или я снова в галлюцинации Мейсона?

Она качает головой и подходит, словно хочет обнять меня, но помнит, что не может, и в итоге в сомнении стоит в нескольких метрах от меня.

— Это реально. Он появился в тот момент, как ты умер, и забрал у Мейсона ключ.

— Мейсон всё ещё жив?

— К сожалению. Он сейчас играет в опоссума, — отвечает ангел. — Сперва он боялся меня, а теперь нас двое.

— Что только что было?

— Ты умер. Смертная часть. Но я не смертный. Порезать нас подобным образом не могло убить меня, так что я вернул тебя обратно.

— Как?

Ангел улыбается и поднимает с пола что-то маленькое