Лёд и пламя - Олег Кожевников

Наконец я почувствовал, что армейский комиссар 1-го ранга узнал всё то, что ему было нужно, и, в принципе, я ему уже стал неинтересен. Но, правда, он из вежливости начал выспрашивать о деталях нашего рейда к 46 доту. Я ему всё подробно доложил, особенно упирая на проявленный героизм моих подчинённых. Потом посетовал, что в моей роте дают возможность представить к званию Героя Советского Союза только одного человека, а достойны этого все 27 человек, ушедшие со мной в этот рейд. Тем более что в живых нас осталось только четверо.

Мехлис помолчал, потом встал, походил по кабинету и, остановившись напротив меня, произнёс:

— Да! Понимаю я вас, товарищ майор. Но сам товарищ Сталин против того, чтобы выхолащивать такое высокое звание. Я постараюсь что-нибудь сделать по этому вопросу, но обещать, что все герои получат достойные своего подвига награды, не могу. Единственное, что, наверное, получится, это удостоить посмертно этого высокого звания троих ваших подчинённых. Вы, когда будете уходить, напишите фамилии трёх самых достойных ваших бойцов и оставьте эту бумагу у моего порученца.

А я между тем сидел, можно сказать, открыв рот. Если бы в момент произнесения слова – майор, я бы стоял, то наверняка не удержал бы равновесия и рухнул на пол. Глупо хлопая глазами, я всё-таки осмелился произнести:

— Товарищ армейский комиссар 1-го ранга, вы, наверное, оговорились, я по званию капитан, а не майор.

Примерно такие же слова я говорил только вчера главному врачу госпиталя. Как бы подтверждая ситуацию «дежавю», Мехлис ответил примерно так же, как и Павел Иванович:

— Политические управления, тем более, их начальник, никогда не ошибаются. Запомните это, майор Черкасов. А приказ о присвоении вам внеочередного звания подписан сегодня. Так что, вставляйте ещё по шпале в ваши петлицы. Завтра можете приехать в отдел кадров вашей армии и оформить все документы. Вот я что ещё хотел вам сказать.

У вас в подразделении есть какой-то рыжий боец. По моим сведениям, он хороший специалист по допросам. Вот его фамилию тоже оставьте у моего порученца.

Меня, как будто током прошило – ну уж нет, Шерхана я вам не отдам. И я, стараясь выглядеть насколько это было возможно спокойно, невозмутимо соврал:

— Это сержант Кузнецов, но он геройски погиб. Именно он, пожертвовав своей жизнью, подорвал себя вместе с проникшими в дот, врагами трудового народа.

На секунду нахмурившись, Мехлис раздражённо пробормотал:

— Да, очень жалко! Таких ценных кадров теряем!

Потом, посмотрев на меня, протянул руку и заявил;

— Ладно, майор, давайте прощаться. Счастливо вам выздоравливать, и будьте уверены, я о вас не забуду.

Вскочив со стула, я пожал протянутую им руку, потом вытянулся, козырнул и пошёл на выход.

В приёмной я задержался, чтобы записать фамилии трёх моих братьев, моих подчинённых, которые должны быть непременно удостоены, пусть хоть и посмертно, звания Героя Советского Союза. Это были, теперь навсегда врезавшиеся мне в подкорку сознания фамилии – Климов, Кузнецов и Иванов. Пока я записывал их фамилии, с кратким описанием подвига, которые они совершили, порученец Мехлиса прошёл в кабинет своего начальника. Дверь при этом он закрыл не плотно, и я расслышал одну фразу, вернее поручение, которое Мехлис высказал своему подчиненному:

— Моня, сегодня обязательно позвони Либерману. Скажи, чтобы завязывал всю работу по Рокоссовскому и Коневу. Нужно, чтобы он сосредоточил всех людей на разработке связей Клопова. Самого Клопова сегодня будут брать. Нужно, чтобы его подельники не смогли замести следов. Ну, каков гусь, этот Клопов! Ни за что бы, ни подумал, что он шпион. Видишь, как умеют маскироваться настоящие враги. И ещё, фамилию этого майора запиши. Нужно будет отслеживать его карьерный рост, и помочь преодолеть некоторые препоны. Парень он нужный – тупой и исполнительный служака. За любую побрякушку готов переть, как танк. Хм! Как у него глаза заблестели, когда он узнал, что подписан приказ о присвоении ему звания майора. Да! Такого только нужно немного направить, поманить каким-нибудь ценным призом, и он любой приказ исполнит. Так что, Моня, не теряй из виду этого ценного кадра, когда-нибудь он нам пригодится.

Дальше я слушать не стал. Опасаясь, что порученец может вернуться в приёмную и застать меня за прослушиванием их разговоров, я, практически бесшумно, вышел из этой, похожей на паучье гнедо приёмной в коридор. Здесь пахло свободой, и можно было, наконец, вздохнуть полной грудью.

С этого дня, вплоть до 13 марта наступили счастливейшие дни. Меня буквально облизывали в госпитале, каждый день делали массаж, лечебные ванны, кормили от пуза. В свободное от лечения и от жранья время, я резался или в домино, или в карты с другими выздоравливающими командирами. Иногда мы с Шерханом выходили в город прогуляться, да и поговорить без свидетелей. Именно на одной из этих прогулок, я узнал, что есть у Наиля одна большая мечта – он хочет выучиться управлять автомобилем и работать на гражданке водителем. Я пообещал посодействовать тому, чтобы его направили в специальную автошколу.

13 марта весь госпиталь облетела весть, что война закончилась. И закончилась она нашей победой. Финны по мирному договору обязались выполнить все выдвинутые Советским Союзом условия.

Весь госпиталь ликовал и пьянствовал. Мы с Шерханом приняли в этом деле самое активное участие. Ну, что такое для двух здоровых мужиков несколько капель разбавленного спирта – ничто, только и хватит, один зуб пополоскать. Поэтому мы, опять нелегально, известными только нам тропами, выбрались в город. Там, в какой-то забегаловке, здорово надрались, как и положено двум победителям…

В госпиталь явились только вечером, когда на улице было уже темно. Я, распрощавшись с Шерханом, не совсем уверенным шагом пробирался в своё отделение и тут встретил её – девушку своей мечты, Нину Переверзеву. Она, после того случая в коридоре, различными способами старалась меня избегать. А когда в силу своей работы ей приходилось со мной встречаться, она краснела и отводила в сторону свои прекрасные глазки. А тут, на моё счастье вышла такая коллизия – кроме нас двоих в коридоре никого не было.

Я, наверное, под воздействием спиртовых паров совсем ошалел и, увидев Нину, схватил её в охапку и начал страстно целовать во все места, куда только мог дотянуться губами. Как она ни крутилась и ни вырывалась, но из моих железных объятий выскользнуть было невозможно. Целуя её, я в пьяном бреду повторял:

— Ниночка, милая, выходи за меня замуж!

Она на секунду замерла, посмотрела мне в глаза, а потом с болью и надрывом выкрикнула: