Неизвестный В.Я. Пропп. Древо жизни. Дневник старости - Владимир Яковлевич Пропп

забором картофель и цветы. Щенок-дворняжка. На скамейке девушки-подростки, тесно прижавшись <…>. Красота пейзажа совершенно русская, с холмами, березой, рекой и песнями. Обстановка нисколько не изменилась после революции, кроме того, что пристанет «шикарный» теплоход, а радио орет «Мирандолини». Культура покосившихся избушек выше.

12. VIII.62.

Nulla dies sine linea есть бездарнейшая linea[238]. Как будто самое важное в жизни есть писание статей.

Я веду непродуктивную жизнь, но она наполнена.

Утром написал 5 писем.

Потом приходила студ<ент>ка Пантелеева[239] с экспедиции на Пинегу. Как ужасно живут там крестьяне. Есть еще курные избы. Голод. Едят болтанку из муки, если есть мука, которую привозят раз в год. Записала 42 заговора и рассказывала, как ее лечили заговором. Соблюдают посты и во время поста песен не поют. Слагают озорные антисоветские частушки. Кривые маленькие домики. В школе учительница не любит школу, содержит свою семью от участка. Детей берут в колхоз с 12 лет и раньше, в школе учатся только читать и писать. Свиней никогда не видели. Кур не держат. Тайно ловят рыбу и браконьерствуют – бьют лосей. Денег в колхозе зарабатывают 12–18 рублей в месяц. Поют духовные стихи про Волотомона. Церкви запретили, но на праздники они за 50 верст ходят в монастырь.

Песен записала много, лирических, тюремных, солдатских, из гражданской войны.

Миша[240] говорит: это не типично для СССР. Да, но с такой экономикой вторую войну не выиграть.

Потом пришел Завьялов[241] и чудесно настроил и отрегулировал рояль. Работал 9 часов и взял – увы, 12 рублей.

Потом я пробую писать – не получается. Живу от известия к известию о космонавтах. Передачи бессодержательны и неинтересны. У нас не умеют просто рассказывать правду. Никак не доберешься, когда вылетел Попович[242], и никаких данных. Зато отец благодарит партию и инженеров за то, что они помогли его сыну стать космонавтом.

Я рад, что мог устроить больному сыну хороший обед. Индейка, мороженое, вечером цветная капуста. Он на глазах поправляется, и это важнее любой linea.

В старости у меня делается обостренное восприятие и усиливается впечатлительность. Рецепция есть вид продуктивности. Если так, моя жизнь продуктивна, ибо я живу в сфере высокого.

Завьялов необыкновенно мягко и нежно играл Чайковского, Шопена, Шуберта, Римского-Корсакова. Мое существо растворяется в звуках.

15. VIII.[1962].

Читаю Золя и вновь восхищен. Он и Диккенс – величайшие гении прозы двух народов и двух характеров. И не в натурализме дело, а в таком мастерстве, какого никогда не было и не будет (кроме Толстого и Чехова). Le ventre de Paris[243]. Как описана колбасная или торговля фруктами и овощами, это не сделать никому. И в этом вся сила. А не в том, что скверная полиция арестовывает хорошего человека, фантазера революции. Франция описана неверно, клеветнически, но Золя – гений, и ему прощаешь его похабство, доходящее до комического. Получен оттиск моей статьи: ответ Рыбакову[244]. Это одна из самых лучших моих работ. Вдруг оказалось, что я знаю свой предмет, чего я и сам не ожидал, т. к. мне всегда казалось, что я, собственно, не знаток, и выделяюсь только на фоне общего невежества.

15. VIII.62.

Я вступаю в полосу деятельной жизни. Созерцательность придает жизни и всему человеческому существу глубину. Она излучается наружу. Я люблю тихих, созерцательных людей.

Но сейчас надо и хочется делать. Сегодня надо:

1) Сделать корректуру для Путилова[245]

2) Ответить Ольге Николаевне[246]

3) Написать Макогоненко[247]

4. Позвонить в изд<атель>ство

5. Заказать в ПБ

6. Побывать в Русском музее

7. Простирнуть белье

8. Заглянуть в маг<азин> граммпластинок

9. Написать Пухову[248]

10. Получить аб<онемен>т кон<церто>в в филармонии

10.1.65.

Продолжаю почти через 3 года.

То было в 1918 году[249].

А через 3 или 4 года она стала женой Димы.

Он ее любил и заботился о ней <…>.

У них было трое детей.

Двое умерло.

Еще через 20 лет он приходил ко мне, бросался в кресло и закрывал лицо руками.

– Хоть бы один день пожить без скандалов!

Это все, что осталось от нежной, поэтической девушки с голубыми глазами.

В блокаду он ушел из дому.

У них откуда-то были пироги, с ним не делились.

Он умер с голоду в подвале Эрмитажа.

Никогда мужчина так не любил мужчину, как я Диму.

Ему достали бутылку портвейна, дали выпить ему стакан. Он выпил, сказал: «Какое блаженство» – и откинулся. Это были его последние слова.

Он умел ценить жизнь и все то, что она дает.

Умирая с голоду, прославил то, что жизнь ему дает.

13.1. [1965].

Сегодня надо:

1) Как можно больше прочесть из Шептаева[250]

2) Подобрать и заказать в ПБ все, относящееся к Толстому[251] и к проблеме кумулятивных сказок.

3) Сделать выписки из <нрзб>

4) Продолжить читать Николаева[252].

5) Ответить Лупановой[253] и Криничной[254]

6) Если успею – на выставку графики

7) Позвонить в ИРЛИ насчет библиографии

8) Вечером концерт

9) Ответить Wildhaber-y[255]

Посмотрим!

Мне спасение и оправдание только в работе.

13–14.1.[1965].

Was ich sehe, ist die vollkommene innere ungewollte Schönheit[256].

14.1. Вчера работал интенсивно, но не продуктивно с 9 утра до 3-х ч<а-сов>, и не сделал и половины того, что хотел. Плохая работа проистекает не из моего бессилия, а из полной бесполезности ее. Докторские диссертации нельзя обсуждать. Человек пишет плохую, ужасную работу, потом ему указывают на недостатки, 10 человек ее исправляют, потом ее можно подавать. Но она по существу остается, какой и была. Я читаю Шептаева, но мне неохота входить во все детали его ошибок, я читаю поверхностно и пропускаю то, на чем надо бы остановиться. Если он сам не понимает, как плохо то, что он написал, он не может быть доктором. Этим я вчера занимался почти весь день.

Я приготовил также всю библиографию по кумулятивной сказке, какую можно спросить в БАН, проверил весь список трудов Ив<ана> Ив<ановича> Толстого и выяснил, что надо спросить в БАН. Вот все, что я сделал.

Бетховен – III и V концерт, увертюра «Леонора» № 3; я весь охвачен, это мой мир, мой настоящий мир. Я не имею таланта выразить себя, но Бетховен меня выражает. Я существую по-настоящему. Еврей Баренбойм[257] играет с физиологической темпераментностью и силой, но у него нет души и нет легкости (в staccato и пр.). Но ему это прощаешь. Я слушаю не его, а Бетховена <…>.

Круг моей жизни замыкается. Я вновь возвращаюсь