Том 2. Проза - Анри Гиршевич Волохонский

Каллисты Георгиевны, у которого отца арестовали и вскоре убили. А Кирилл принадлежал к знатному роду Головкиных и приходился композитору Римскому-Корсакову внучатым племянником. Впоследствии я увидел как-то в Эрмитаже портрет графини Головкиной французской кисти и поразился семейному сходству. Мать его звали Ирина Владимировна, и, как я узнал недавно, была она писательница. Но писала «в стол», не для публикации. Скончалась она вроде бы не очень давно, сын же ее умер молодым, не достигши и сорока. Отца его в те тридцатые годы в живых уже не было. Книгу Ирины Владимировны напечатали всего лишь несколько лет назад.

Сюда же я вставлю историю трех моих теток по отцу. Об одной из них, о младшей, о Берте Яковлевне, я уже упоминал чуть ранее. Она принадлежала к артистическому сословию и дала мне имя. Старшую звали Фаина. Она была «главбух». Мужем ей был Абрам Резников, инженер. Его послали работать в Магнитогорск, руководить прокладкою труб. Ввиду тамошних зимних морозов он распорядился проложить трубы на полметра глубже, нежели стояло в стандартах. Его обвинили в разбазаривании народных средств и расстреляли. Трубы вроде бы до сих пор исправно служат. Средняя же моя тетка была Элла Яковлевна, живописец-оформитель, и жила она в Москве. Ее муж отправился в ополчение оборонять Москву от нашествия и был убит. В семье ее звали тетя Люся, так что у меня был дядя Люся и была тетя Люся. Забавно, не правда ли? Младшая же моя тетка была одно время замужем за человеком по имени Герман Эрасмус, дядя Гера. Он тоже был актер, а происходил от прибалтийских немцев. Вскоре они вступили в ссору, ибо был он горазд выпивать, и разошлись.

— Он у меня в ногах валялся… — провозглашала тетя Берта у нас в гостях, сопровождая речь свою смертоносными жестами и намекая, что она осталась непоколебима.

И вот три судьбы трех женщин: у одной муж расстрелян внутренними органами, у другой убит внешним противником, а у третьей он алкоголик. Символично. Задом наперед можно сказать: эфир, вода и огонь. Эфир — это который алкоголик, вода — это смерть от внешней причины, а расстрел — это огонь. Не знаю, чему все это и приписать иначе как действию Рахаб. Или, может быть, ее все-таки следует называть Рахаба?

Тех времен забытые песни

Политическое положение тех лет довольно известно. Песни известны менее, вернее, на песни не обращают внимания, а в них-то и бывает видна самая суть, в особенности в забытых песнях.

Здесь я немного отвлекусь и сообщу, что думаю об этих самых забытых песнях.

Первая из них, здесь приводимая, относится ко «времени первых стиляг», то есть к годам 1949–1952. Вообще-то, я хотел приурочить это рассуждение к началу войны, так называемой Великой Отечественной Войны или Второй Мировой Войны, оба названия в равной мере изображают ее чудовищное величие. Велась она за политическое преобладание между двумя ветвями главным образом нордической расы — германской против англо-саксонской, но ввязаны и вмазаны в нее оказались и другие народы, как то: Россия в виде СССР и Япония вместе с Манчжоу-Го, а также Китай, Франция и еще некоторые. По причинам, которые я здесь же и изложу чуть ниже, Гитлер ту войну проиграл именно в России. Дело в том, что он руководствовался картами. А на Западе карты очень похожи на те, которые делают на Востоке. Он и подумал, что если на Западе дорога начинается, то на Востоке она таким же образом продолжается, а это было вовсе не так. Ту же ошибку допустил в свое время Наполеон. Но, несмотря на все это, я привожу нижеследующую песню, ибо она как бы вовсе нейтральна и изображает лишь юношеские целеустремления ее главного героя. Внутренние различия последуют ниже.

По дороге в Бидл-добл

Где растет тенистый тополь

Шел веселый паренек

Не жалел своих сапог

И махал ему ветвями тополь

Веткой вслед ему махал

Тополь

Значит он дорогу знал

Тополь

Шел он шел он шел он шел

И любовь свою нашел

И сказал ей: Бидл Бадл Барадл

Бидл значит я люблю

Добл — счастье я найду

А Барадл — крик души и вопль.

Так вот, здесь описаны преимущественно впечатления от полузабытых или почти забытых песен. От иных осталась лишь пара строк, которые я приведу, чтобы они не исчезли вовсе. Ведь многие песни исполняют не с возвышения и без музыкального сопровождения. Знатоки утверждают даже, что лучшие песни — это те, которые произносятся сами собой, не слишком членораздельно. Их не поют громко, а напевают именно по две-три строчки, прочее забывается. Эти же две строки, или одна строка, или даже полустрока иногда становятся речением, истоки которого утрачены.

Мать рассказывала мне, как во время Гражданской войны в их городок приехали уличные певцы. Исполнив несколько песен, они протягивали руки за платой, которая в те времена была натуральной, в виде продуктов питания, а получив ее, продолжали:

Мы бы спели вам опять

Дайте сахару фунтов пять

Лапотяпотя!

Лапотяпотя!

Просимая цена была фантастически высокой, но припев «лапотяпотя» звучал завораживающе.

Часть песенного материала занесена детскими чернилами в тетрадки юных школьниц. Преимущественная доля этих стихов прочно забыта по причине дурного качества. Но я недавно поймал себя на бормотании чего-то вроде «Джон-Грей красавец…» как раз из этих тетрадок. Привожу то, что помню.

В стране далекой юга

Там где не свищет вьюга

Жил-был испанец

Джон-Грей красавец…

Испанец, красавец. «Свищет вьюга» тоже как будто довольно талантливо. Был там и припев:

У Джон-Грея денег хватит

Джон-Грей за все заплатит

Джон-Грей на все готов!

Или:

Джон-Грей всегда таков!

А вот что пела маленькому Бобу Акселю сосланная в Мончегорск дочь графа Шувалова:

Да, я скажу вам не робея:

Даме нельзя без чичисбея

Бродят по улицам фашисты

К дамам они пристают…

Стихи были сочинены году в 26-м для какой-то театральной постановки, по-видимому, в Петербурге. На вопрос об этой песне моя мать засмеялась и вспомнила еще пару строк:

Как мы по улицам гуляли