Прядильщица Снов - Тория Кардело

за волосы. Перед глазами был унитаз — белый, с каплями воды на фаянсе. Его тянули туда, а Роман упирался, отбивался, пытался освободиться. Не из страха. Из нежелания сдаваться, показывать слабость. Горло сжималось, но не от слёз, а от с трудом сдерживаемого порыва ярости. Ярости, годами копившейся в теле тихого, меланхоличного подростка и теперь жаждущей вырваться на свободу адским фонтаном, разрушить всё на своём пути.

— Давайте, окунём его! — смеялся Макс, и Роман отчетливо видел его лицо, искажённое злобным весельем, с каплями слюны в уголках рта.

Голову Романа почти прижали к воде, он чувствовал холодные брызги на лице, но в последний момент извернулся, дёрнулся всем телом и ударил противника затылком. Послышался хруст. Чужая хватка ослабела. Макс взвыл, отшатнулся назад, ударился о кафельную стену. Его нос начал кровоточить, алые капли падали на белую рубашку.

Секунда замешательства — и Роман вырвался, протиснулся между ними, выскочил в коридор. За спиной слышались крики, но он уже бежал. Бежал так, будто за ним гнался сам дьявол.

* * *

Школьный двор встретил Романа холодным осенним ветром. Он думал, что спасён, но через несколько минут у ворот появились они — тяжело дышащие, злые, с искаженными гневом лицами. Макс всё ещё прижимал ладонь к носу, но это не мешало ему выкрикивать оскорбления:

— Эй, Ромочка, зайчик! Куда собрался? Думаешь, всё закончилось? Ещё только начинается! Твоя уродливая мамаша будет тебя в гробу собирать!

Роман мог продолжать бежать, но что-то внутри него останавливало. Усталость? Обречённость? Или желание дать отпор? Он повернулся к ним.

— Оставь мою мать в покое, — потребовал он тихо, но твёрдо. Сам удивился, насколько спокойно это прозвучало.

— Или что? — Макс приблизился, и Роман увидел, что нос у него заметно распух. — Знаешь, может, твоя мамаша и правильно сделала, что обгорела. Её теперь никто не захочет.

Роман бросился на него — глупо, безрассудно, без шансов против пятерых. Но он не мог стоять и слушать. Они окружили его, начали толкать, бить — не сильно, с издёвкой, словно кошка играла с мышью перед смертью.

— Эй, вы! Что здесь происходит? — внезапно прозвучал низкий, хриплый взрослый голос. Седеющий мужчина в рабочей куртке подходил от остановки.

— Пацаны, я спрашиваю — что здесь происходит?

Макс выпрямился, попытался придать своему лицу невинное выражение:

— Да ничего, дядь. Просто разговариваем с другом.

— С другом? — усмехнулся мужчина. — Что-то не похоже. А ну, разошлись.

— Это не ваше дело, — попытался огрызнуться Макс, но мужчина сделал шаг вперёд, и его взгляд заставил всех напрячься.

— Я сказал — разошлись. Иначе сейчас же вызываю полицию. Телефон у меня в кармане, и я не шучу.

Они переглянулись и неохотно отступили. Витя бросил на Романа взгляд, полный ненависти:

— Мы ещё встретимся, урод. И мамаше твоей привет передай.

Мужчина проводил их взглядом, затем повернулся к Роману:

— Ты как, цел?

Роман кивнул, не в силах произнести ни слова.

— Беги домой. И если эти придурки будут доставать — не молчи. Скажи родителям, учителям. Понял?

Он снова кивнул, но внутри всё равно звенел горький смех. Сказать родителям, учителям… Как будто это что-то изменит. Как будто это не сделает всё только хуже.

Мужчина посмотрел на него ещё секунду, затем махнул рукой и направился к остановке. А Роман побежал домой — прочь от школы, которая теперь казалась не местом учёбы, а полем боя. И он знал — это только начало войны.

* * *

Запах блинчиков с корицей ударил в нос, едва Роман переступил порог квартиры. Мамины блинчики — тонкие, кружевные, с золотистыми краями и нежной сердцевиной, политые малиновым вареньем. Раньше один этот аромат мог исправить любой плохой день.

Но не сегодня.

Он скинул ботинки, бросил рюкзак у двери и прошёл на кухню. Мама стояла у плиты — в своём любимом домашнем платье цвета морской волны, с высоким хвостом на затылке. Она собирала волосы, показывая, что принимает свою специфическую внешность, а не закрывается от мира.

«Нечего прятаться», — говорила она.

Сегодня у неё был выходной. В обычные дни она удалённо работала корректором в маленьком издательстве. Идеальная работа для человека, который избегает общения с людьми. Всегда дома, наедине с текстами и ошибками.

— Ромочка, ты уже вернулся? — она повернулась к нему, и свет из окна упал на её лицо, выхватив рельеф шрамов. — А я тут твои любимые блинчики пеку. Сегодня у меня выходной, решила…

Она замолчала, только увидев его. Шрамы — неровные, красноватые полосы, особенно заметные на левой щеке и шее — натянулись от беспокойства. Правый глаз, слегка затронутый ожогом, прищурился сильнее обычного.

— Что случилось, родной? На тебе лица нет! И щека… это синяк?

Она подошла к нему с тарелкой дымящихся блинчиков.

— Кто это сделал? — её голос дрогнул от едва сдерживаемых эмоций. Она поставила тарелку на стол, осторожно коснулась его лица. Её руки остались нежными, несмотря на шрамы. От них пахло малиной и тестом.

— Ромочка, малыш, — прошептала она, чуть не плача. — Кто тебя так?

Внутри всё закипело. Роман никогда не срывался на маме. Всегда был спокойным, сдержанным. «Ты мой маленький рыцарь», — говорила она, когда он защищал её от косых взглядов на улице.

Но сегодня что-то сломалось.

— Какого черта ты пришла в школу? — выпалил он. — Зачем?

Она отшатнулась, пораженная внезапной атакой.

— Что? Я приходила к твоему классному руководителю, чтобы…

— Тебя все видели! — перебил Роман, не в силах сдерживаться. — Все мои одноклассники! И теперь они… они…

Слова застряли в горле. Как объяснить, что с ним сделали? Как передать то унижение, ту боль?

— Ромочка, — мама поставила тарелку на стол и положила руки ему на плечи, — если кто-то смеётся над моим лицом или говорит гадости — это их проблема, не моя. И не твоя. Мы ничего не можем с этим поделать.

— Нет! — он отстранился. — Это твоя проблема! И моя! Они пытались затолкать меня головой в унитаз! Они хотели избить меня! И это только начало! Они теперь не отстанут!

Мама побледнела. Даже шрамы на её лице, обычно розоватые и выпуклые, будто потускнели.

— Ромочка, милый, мы поговорим с директором, мы…

— Мы — ничего! — он почти кричал. — Ты должна была сгореть в том пожаре! Тогда бы я… тогда бы…

Роман осёкся, увидев её глаза. В них обнажилась такая боль, такое потрясение, что внутри всё оборвалось.

Звон разбивающейся посуды. Тарелка с блинчиками упала на пол, разлетелась на осколки. Малиновое варенье, похожее на кровь, растеклось по кафельному полу. Блинчики рассыпались, превратившись в бесформенную массу, смешанную с осколками