Николай Чуковский. Избранные произведения. Том 2 - Николай Корнеевич Чуковский

покоя. Какое право имел он разрушить ее покой! Она хотела только помочь ему поступить в институт, как помогала другим, а он обманул ее доверие…

Как он смел ее целовать, когда у него в кармане фотография другой, которую он целовал еще крепче! Вера Петровна нагнула корыто, чтобы вылить воду в ведро, но плеснула мыльной водой по всему полу. Нет, она с ним вчера обошлась недостаточно круто. Конечно, она отчасти сама виновата — незачем было проводить с ним так много времени. В библиотеке пошли сплетни, и он тоже вообразил себе невесть что и кончил дерзостью. Ну что ж, он больше ее не увидит. Пусть готовится к экзаменам сам, ей нет никакого дела ни до него, ни до его экзаменов. Она теперь будет ездить в город, другим поездом, чтобы с ним не встречаться. Никогда, никогда!..

Но при мысли, что они никогда больше не встретятся, ей стало пусто и тоскливо.

Дождь пошел в середине дня, когда часть белья была уже развешана во дворе; мелкий, упорный, теплый дождик. Пришлось снимать и белье и веревки и все развешивать в сенях, в кухне, в комнате, как зимой. Вера Петровна выжимала простыни, ходила, накрывшись платком, к колодцу за водой, для полоскания, достирывала то, что осталось… А ведь он живет от нее в каких-нибудь пяти километрах. Вот бросить эту стирку и побежать туда, к нему, — она добежит за час. Да и зачем бежать, можно в поезде доехать…

А почему он сам не догадается сесть в электричку, проехать два маленьких перегона и явиться к ней? Разве он не чувствует, как ей тоскливо, как он ей нужен сейчас? В поселке найти ее нетрудно, здесь ее многие знают… И хотя она понимала, что все это несбыточно и невероятно, она, стирая, прислушивалась, не гремят ли шаги на крыльце. И действительно тяжелые шаги на крыльце загремели, и кто-то вошел, заслоненный развешанными простынями. У Веры Петровны замерло сердце. Но оказалось — это вошла соседка в резиновых сапогах попросить коробок спичек.

Всю ночь Вера Петровна пролежала с открытыми глазами. У нее было такое чувство, словно какая-то совершенно посторонняя ей сила подхватила ее и волочит неизвестно куда. Она холодела и замирала в страхе перед этой силой.

С трудом дождавшись утра, она поднялась, едва рассвело. Она боялась его увидеть сейчас; если она его сейчас увидит, та посторонняя сила сразу подхватит ее и понесет безвозвратно. Ей нужна хотя бы отсрочка. И она поехала в город не поездом 8.06, как всегда, а раньше, поездом 7.43.

Не замечая дороги, она приехала на вокзал, села в автобус, доехала до фабрики; и тут только сообразила, что еще слишком рано и библиотека, конечно, закрыта. Тем лучше, ей сейчас никто не нужен. Однако, подходя, она увидела, что наружная дверь библиотеки приоткрыта. Поднявшись на крыльцо, она услышала за дверью плеск воды и шлепанье босых ног. Она вошла; Клавдия Ивановна, нагнувшись, мыла пол.

Клавдия Ивановна впервые мыла пол по собственной инициативе. Обычно к мытью библиотечных полов она приступала только после настоятельных и многократных напоминаний Веры Петровны. На этот раз Вера Петровна совсем забыла про полы и не напоминала о них Клавдии Ивановне чуть ли не целый месяц. Сообразив это, Вера Петровна испытала чувство стыда; ей вдруг стало ясно, до какой степени она за последний месяц пренебрегала своими обязанностями.

Клавдия Ивановна даже не взглянула, когда вошла Вера Петровна, даже не выпрямилась, чтобы поздороваться, и продолжала, согнувшись, размашисто двигая тряпкой, разгонять воду по половицам. Вера Петровна стояла в растерянности, глядя на толстые желтые икры ее босых ног, торчавшие из-под задравшейся юбки. Клавдия Ивановна гнала воду прямо на туфли Веры Петровны, и Вере Петровне пришлось отступить.

— Что с вами, Клавдия Ивановна? — сказала Вера Петровна. — Здравствуйте.

Клавдия Ивановна выпрямилась, выжала тряпку над ведром, вытерла руки о подол юбки, поправила волосы и, не глядя на Веру Петровну, проговорила:

— Я вижу, наша сестра, хоть и с высшим образованием, а все такая же дура, как и неграмотная.

«Им все, все известно», — подумала Вера Петровна с содроганием и, нахмурясь, спросила:

— О чем это вы?

— Ни о чем. Неправильно.

— Что неправильно?

— Все неправильно.

Клавдия Ивановна опять окунула тряпку в ведро и опять с ожесточением погнала воду по полу. Вере Петровне снова пришлось слегка отступить.

— Неправильно, если муж моложе, — сказала Клавдия Ивановна. — Мужу положено быть старше. Вот мой Федор — на семь лет меня старше. Ну, бывает, однолеток. А что за муж — сосунок, теленок. Разве это муж?

— Он станет старше, — сказала Вера Петровна.

— Так ведь и вы, Вера Петровна, станете старше, — ответила Клавдия Ивановна беспощадно.

Вера Петровна была уже загнана за стойку с каталогом, а Клавдия Ивановна с грохотом передвигала столы и столики, переставляла стулья.

— А если все же любовь, — сказала Вера Петровна нерешительно.

— Какая тут любовь!

— А если он меня любит, — повторила Вера Петровна упрямо.

— Почему же не любить, — ответила Клавдия Ивановна. — Вы его в институт натаскиваете. Потом он будет пять лет в институте, вы его будете кормить, одевать, обстирывать. Вот квартиру к осени получите…

— Не знает он про квартиру! — возмутилась Вера Петровна.

— Не знает, так узнает. А там, глядишь, ваши годы и прошли, а он в самом цвету. Он начнет зарабатывать, а тут чужой ребенок и старая жена. Зачем ему это?

— Он говорит, что любит, — сказала Вера Петровна раздраженно. — Так он врет, по-вашему?

— Зачем врет? — усмехнулась Клавдия Ивановна. — Он той тоже говорил и тоже не врал.

— Какой той?

— А своей суженой. Которая на карточке.

— Никакая она ему не сужёная! — сказала Вера Петровна. — Вовсе он ее не любит и не любил никогда.

— Любит — не любит — один разговор. Сужёная потому, что подходящая. Из одного города, года подходят, знают друг друга вот с таких лет. Все равно с ней будет, никуда не денется. И зря вы их разлучаете. Разлучать — разве это хорошо? Это последнее дело — разлучать! — сказала Клавдия Ивановна с глубокой убежденностью замужней женщины.

Вера Петровна ушла за стеллажи. Каблучки ее стучали неуверенно и нестройно.

7

Она села за свой письменный стол. Перед нею было раскрытое настежь окно; сквозь тяжелую летнюю листву тополей доносился суровый и однозвучный гул машин на фабрике.

Прекратить! Навсегда! Безвозвратно!

Все, что сказала ей Клавдия Ивановна, она сама знала и раньше. И все же, хотя она все знала заранее, слова Клавдии Ивановны поразили ее. Была