Нежные юноши (сборник) - Фицджеральд Фрэнсис Скотт

Музыканты оркестра укладывали свои инструменты в чехлы, юноша из Принстона по-прежнему был рядом с ней, продолжая ее умолять пойти с ним прогуляться под луной. Жозефина без всяких размышлений знала, что он из себя представлял, но луна ярко отсвечивала на оконных стеклах… Чувствуя облегчение, она взяла его под руку, и они пошли к красивой беседке, из которой она так недавно вышла, и повернулись друг к другу, и их лица были словно две маленькие луны под одной большой белой, висевшей над Голубым хребтом; его рука мягко обвилась вокруг ее податливых плеч.

– Ну и? – прошептал он.

– Да…

Сумасшедшее воскресенье

Настало воскресенье – не день, а некое «окно» в череде будней. Позади остались съемочные площадки и дубли, долгие ожидания под студийными кранами со свисающими микрофонами, сотни миль в день во все концы округа на автомобилях, битвы изобретательных умов в переговорных, непрерывный компромисс, конфликты и перемирия множества индивидуумов в борьбе за существование… И вот наступает воскресенье, и снова начинается обычная жизнь, и снова в глазах, в которых накануне вечером читалось лишь утомление от будничного однообразия, появляется яркий огонек! Медленно, по часам, убывают будни, и оживают люди, будто «Фея кукол» в игрушечной лавке: по углам вспыхивают жаркие споры; любовники, нежно обнявшись и прильнув друг к другу, исчезают в коридоре. И у всех в голове звучит: «Торопись, еще не поздно, но, бога ради, поторопись, ведь эти блаженные сорок часов досуга кончатся так скоро!»

Джоул Коулз писал сценарии. Ему было двадцать восемь, Голливуд его еще не сломил. Он приехал сюда шесть месяцев назад; работа попадалась интересная, поэтому он с большим энтузиазмом выдавал свои сцены и эпизоды. Называя себя из скромности «писателем по вызову», он вовсе и не думал считать свою работу чем-либо подобным. Его мать была популярной актрисой; Джоул провел детство между Лондоном и Нью-Йорком, пытаясь не смешивать реальность с иллюзиями или хотя бы научиться угадывать разницу заранее. Он был красивым мужчиной с огромными карими глазами; точно такие же смотрели на бродвейскую публику с лица его матери в 1913 году.

Приглашение убедило его, что он уже чего-то достиг. Обычно он не ходил в воскресенье по гостям, а брал работу на дом и пребывал в полнейшей трезвости. Недавно ему выдали в работу пьесу Юджина О’Нила, предназначенную для одной весьма важной дамы. Все, что он до сих пор сделал, нравилось Майлзу Кальману, а Майлз Кальман был единственным режиссером на студии, который не работал под чьим-либо руководством и отчитывался непосредственно перед толстосумами. Карьера Джоула складывалась удачно. («С вами говорит секретарь Майлза Кальмана; он приглашает вас к себе в воскресенье, с четырех до шести… Адрес – Беверли-Хиллз, дом…»)

Джоул был польщен. На вечеринки в этом доме собиралось самое лучшее общество. Приглашение он счел наградой, врученной ему как многообещающему юному дарованию. У Кальмана, вероятно, соберется окружение Мэрион Дэвис, всякие «шишки», финансовые воротилы; возможно, появятся даже Дитрих, и Гарбо, и Дон Маркис – люди, которые вообще редко появляются на виду.

«Пить я не буду», – сказал он себе. Было общеизвестно, что Кальман не любил пьяниц и вслух сожалел, что без них при производстве фильмов не обойтись.

Джоул был согласен, что сценаристы чересчур много пьют, он и сам был такой, но только не в этот вечер! Ему хотелось, чтобы Майлз оказался поблизости, когда будут разносить коктейли, а он без лишних слов, скромно, скажет официанту: «Нет, спасибо».

Поместье Майлза Кальмана должно было производить неизгладимое впечатление: обычно казалось, что в молчаливых, простирающихся вдаль аллеях спряталась невидимая внемлющая публика, готовая вот-вот разразиться овацией; однако в этот вечер повсюду были люди, и казалось, что собрались они не по приглашению, а по обязанности. Джоул с гордостью отметил, что среди гостей было всего лишь двое других сценаристов со студии: один почтенный английский сквайр и, к его немалому удивлению, Нэт Кеог, который и был причиной высказывавшихся вслух недовольных замечаний Кальмана о пьяницах.

Стелла Кальман (Стелла Уолкер, само собой!) не стала спешить к другим гостям после того, как поприветствовала Джоула. Она задержалась рядом с ним и посмотрела на него своими прекрасными глазами – взгляд взывал, требуя поклонения, и Джоул тут же натянул на себя подобающую случаю маску; это умение он впитал с молоком матери.

– Боже мой, да ведь ты еще несовершеннолетняя! И где же твой малютка-пони?

Она явно была польщена; она не спешила. Ему нужно было сказать что-нибудь еще, что-нибудь бодрое и непринужденное, – они познакомились еще в ту пору, когда она в тяжелой борьбе добывала любые эпизодические роли в Нью-Йорке. Откуда ни возьмись, рядом возник поднос, и Стелла сунула ему в руку бокал с коктейлем.

– Все боятся, да? – сказал он, рассеянно глядя на бокал. – Все только и делают, что внимательно следят за чужими промахами и стараются общаться с теми, кто может быть им полезен. Конечно, это не относится к вашему дому, – торопливо поправил себя он. – Я говорю о Голливуде в целом.

Стелла согласилась. Она представила Джоулу несколько человек, будто он был очень важной персоной. Успокаивая себя мыслью о том, что Майлз находится в другом конце комнаты, Джоул выпил коктейль.

– У тебя же теперь ребенок? – сказал он. – Ну, держи ухо востро! Когда красивая женщина рожает первого ребенка, она становится очень уязвимой, потому что ей требуется постоянно напоминать о том, что ее шарм никуда от нее не делся. Ей необходима новая и беззаветная мужская любовь, которая докажет ей, что она ничего не утратила.

– А вокруг меня нет никакой беззаветной любви, – пожаловалась Стелла.

– Все опасаются твоего мужа!

– Думаешь, это из-за него? – Она наморщила лоб, задумавшись; разговор оборвался именно в тот момент, который выбрал бы сам Джоул, если бы его об этом спросили.

Ее внимание придало ему уверенности. Нет, не станет он пристраиваться к разным группам гостей, чтобы чувствовать себя в безопасности, не станет и искать убежища под крылом находившихся в этой комнате знакомых! Он подошел к окну и посмотрел на Тихий океан, бесцветный в лучах медлительного заката. Здесь было здорово: Американская Ривьера и все такое, лишь бы было время всем этим пользоваться… Красивые, прекрасно одетые люди в комнате, красивые девушки и… Ну да, красивые девушки. Что толку желать все и сразу?

Он взглянул на свежее, почти мальчишеское лицо Стеллы – у нее были усталые веки, одно всегда чуть опускалось на глаз; она ходила туда-сюда, общалась с гостями, а ему хотелось, чтобы она присела рядом и завела долгий разговор, как самая обычная девушка, чье имя не мелькает на экране; он следил за ней взглядом, пытаясь уловить, уделяет ли она кому-нибудь столько же внимания, сколько уделила ему. Он взял еще коктейль – не потому, что хотел почувствовать себя увереннее, а потому, что уверенность внушила ему она. Затем он присел рядом с матерью режиссера.

– Ваш сын уже стал легендой, миссис Кальман, его называют «Оракулом», «Избранником судьбы» и все такое прочее. Я лично против него, но я – в меньшинстве. А что думаете о нем вы? Вы рады? Вы удивлены, как далеко он продвинулся?

– Нет, я вовсе не удивлена, – спокойно ответила она. – От Майлза мы всегда ждали многого.

– Надо же, как необычно, – заметил Джоул. – А я думал, что матери всегда ведут себя, как мать Наполеона! Моя мама всегда хотела, чтобы я никоим образом не связывался с индустрией развлечений. Она желала, чтобы я поступил в академию «Вест-Пойнт» и всегда чувствовал себя уверенно.

– Мы всегда верили в Майлза…

Он остановился у бара в столовой и разговорился с добродушным, сильно пьющим и высокооплачиваемым Нэтом Кеогом.

– … я заработал сотню тысяч за год, сорок тысяч я проиграл, так что теперь я нанял себе управляющего.

– Хочешь сказать, агента? – переспросил Джоул.