Эротические рассказы - Подростки - Stulchik

— Ну, что, будешь слушаться или всё-таки отшлёпать, чудо ты голопопое?

— Ай, буду, всё буду, ну не надо, ну отпусти! — верещало «голопопое чудо».

И я её отпустил. Не то чтобы совсем отпустил, но взял её ручки в обе свои руки и поставил Ленку перед собой, опять держа её ножки у себя между колен. Подол платья упал на место, так что видно мне не было ничего, но красная как рак Леночка вырывалась и бормотала…

— Борька, отпусти! Борька, отпусти!

— А, значит, хоть чего-то тебе стыдно! Слушаться будешь? Уроки сделаешь?

Взяв с мало что соображающей Ленки торжественную клятву, я выпустил её «на волю, в пампасы».

— … А то раздену догола, раз ты этого стесняешься. Надо же тебя как-то наказывать, правильно?

Кое-как натянув трусы, Леночка пулей выскочила из моей комнаты, успев на пороге показать мне язык и крикнуть «дурак!».

Я вернулся в свою засаду под дверью. Теперь Ленка поняла, чего я хочу. Вроде бы и она совсем не против такого приключения, раз не разревелась, да ещё дразнится. Весь вопрос, хватит ли у неё смелости?

На улицу Ленка намылилась минут через пять. Пока она пританцовывала около входной двери, стараясь справиться с нашим стареньким замком, я оказался сзади неё.

Ленка попыталась прошмыгнуть у меня под рукой, но я успел её прижать за талию к себе. В результате получилось, что она висит в воздухе у меня подмышкой головой назад, спинкой кверху. Одна её рука скреблась у меня за спиной. Вторую, чтоб не мешала, я свободной рукой завёл Ленке под животик и держал там той рукой, которой её обнимал.

Трусики удалось стащить только до колен, потому что Леночка изо всех сил сжимала ножки. Зато босоножки и гольфики снялись с первой попытки.

Притащив малышку к себе в комнату, я бросил её кверху попкой на диван, сел ей на коленки и отпустил обе ручки. Пока Ленка безуспешно старалась выскрести из-под меня свои трусики, я расстегнул ей пуговицы на рукавах и воротничке платья и, не реагируя на протестующие вопли, стащил платье и оказавшийся под ним топик. С трусами я справился просто… встал и, стаскивая их одной рукой, другой слегка пощекотал ленкину ступню и она сама выдернула из них ножку…

Воспользовавшись свободой, Ленка тут же свернулась калачиком, но тут я окончательно вытряхнул её из трусов, перевернул пузиком кверху и начал щекотать, лапать, шлёпать — всё сразу.

Тут уже голышке стало не до протестов — она только успевала ойкать, хихикать и пыталась сообразить, как можно двумя тоненькими ручками закрыть одновременно свою прямо-таки созданную для шлепков попку, маленькие сисята и начавшую взрослеть письку… Она пыталась перевернуться на бочок, но я каждый раз возвращал её на спинку.

Когда я поймал ритм, у нас с Леночкой вышло что-то вроде танца…

— Я щекочу малышку за бока и она сгибает ножки, подтягивая колени к подбородку…

— Тут я звонко шлёпаю её по выставленной попке и голышка резко бросает ноги обратно, даже прогибаясь дугой, как в мостике…

— Я тереблю пальцами эту замечательную пельменьку, которой Ленка тычет в мою сторону…

— Её лапки рвутся на помощь оскорблённой письке, а мои руки уже на открывшихся ладненьких лисятках-сисятках…

— Мой милый котёнок закрывает ладошками свои пока скромные близняшки, я в это время соскальзываю с них на «щекотальные» местечки и мы начинаем новый тур этого необычного вальса…

Я потом, когда у Пастернака прочитал, помнишь, «на освещённый потолок ложились тени; скрещенье рук, скрещенье рук, судьбы скрещенье…», так задумался, может, у него тоже такое чудо прыгало, скользило и извивалось под руками, а?

Когда я наконец смог остановиться, Ленка уже была вся потная, красная и дышала, как загнанная лошадь. Она тут же вытянулась «солдатиком», закрыв одной ручкой письку, а другой — грудки.

Я смотрел на малышку — голышку, и испытывал к ней какие-то необычные чувства. Братские, что ли?.. Такая она вся была маленькая, голенькая, беспомощная, что хотелось сгрести её в охапку, гладить, тискать и никогда — никогда не отпускать от себя.

Она тоже на меня таращилась как-то странно, будто первый раз увидела. Самое удивительное — Ленка молчала. То ли и у неё разные чувства прорезались, то ли понравилось голышом на диване кувыркаться?

Я не выдержал, сел к ней на кровать и посадил этого зайчонка к себе на колени.

— Отдай, Борька, — попросила Леночка, протягивая руку в сторону своей разбросанной на полу одежды.

— Чтобы ты опять на улицу смылась? — уточнил я, потрепав её по волосам.

— Ну пожалуйста… Ну мне же стыдно… Я ведь не могу так ходить… Мне ведь двенадцать, а не три годика… — забормотала Ленка, вдруг стремительно краснея.

— Вспомнила через полчаса, — засмеялся я и спустил голышку на пол. — Только пообещай, что не удерёшь, а сядешь за уроки.

Она натянула трусики и топик, взяла платье и пошла в коридор подбирать свои босоножки и носочки. А я завалился на диван, уставился в потолок и попробовал сообразить, что же это у нас с ней такое стряслось, что ещё будет, а главное — как я до сих пор мог жить без этого голопопого цыплёнка…

Так я лежал и балдел, пока незаметно не уснул, а когда через часик проснулся, оказалось, что уроки никто и не начинал, и вообще Ленка всё-таки смылась во двор.

Пришлось спуститься, взять за шиворот это коварное создание и вернуть его на родину на глазах у всего двора. Маленькая дурочка шла со мной красная, как помидор — наверно, ей казалось, будто все знают, ЗАЧЕМ я её домой тащу.

В наказание Ленке пришлось бегать голышом весь вечер и всё следующее утро перед школой. Уроки она всё-таки сделала — сидя за столом верхом у меня на коленях.

Не самая удобная поза, конечно, особенно если тебя в это время нахально по письке гладят и по-свойски за сиськи лапают, а за каждую ошибку начинают щекотать, так что ты ржёшь, как лошадь, до икоты и думаешь только, как бы тебе не описаться невзначай, навек не опозориться, или без всяких разговоров опрокидывают кверху попкой и шлёпают — только звон стоит и ты уже поняла, что хнычь — не хнычь, а отпустят тебя только когда рука устанет, и садись опять на колени, как на коня, к Борьке задом, к лесу (ой, к столу, то-есть) передом, и думать надо не про то, что у тебя ноги раздвинуты и всё видно, что ты до сих пор от всех прятала и та самая рука, которая тебя лупила, на письке твоей отдыхает, а про то, чему же это равна гипотенуза проклятая… И стихотворение наизусть надо читать почему-то обязательно стоя на столе, ноги шире плеч, руки за спиной сложены, да читать с выражением, выдала бы я ему выражения, мучителю этому, ой, опять я слово перепутала, хва-а-тит…, не надо…, ой, ха-ха-ха, щекот… ой, щекотно, ха-ха-хватит… А в туалет, садист, не отпускает, пока все уроки не сделаю… Наконец-то назад, в родное седло… Хорошо-то как, оказывается, у Борьки на коленях, и что мне, дуре, не нравилось?.. Не больно, не щекотно, чего ж ещё надо-то? Так, пока он моей писькой опять занялся, надо срочно контурную карту дорисовать, а то ещё одной щекотки я не выдержу… А, кстати, не так уж это неприятно, когда тебе губки писькины мнут, будто пельмень лепят, только почему-то, чем их Борька старательнее закрывает, тем они шире в разные стороны расползаются, вот странно-то… И стыдно, и приятно, или это потому и приятно, что стыдно?.. Только писать очень хочется… Так, тут коричневым ещё закрасить… Всё? Неужели всё уже сделала?.. Боренька, я закончила уроки! Ой, мамочки, как на свободе здорово… Ещё бы до туалета успеть добежать…