Тринити - Яков Арсенов

— Мы стараемся не занимать… много, но в жизни все может случиться, сказал Артамонов. — Так что ловим на слове.

— Кредиты — это хорошо, — согласился Прорехов, когда вышли от банкира, — но я чувствую, что Мошнак скрывает от нас какую-то банковскую тайну.

— Да брось ты! — махнул на него Артамонов.

— Я сомневаюсь насчет купеческого происхождения фамилии.

— При чем здесь фамилия?! — увел разговор в сторону Варшавский.

…Заведение Мошнака, издававшее доселе невнятный финансовый лепет, поднялось до высот «Креди Лионэ». Народный доход от лотереи составил пять годовых оборотов «СКиТа». Притаившись на задворках сити — улица Озерная, д. 1, - банк взмок от пошедших косяком денег. Хранилища распирало так, что временами срабатывала сигнализация.

Область была поставлена на попа. Население трепетало, словно его собирался посетить живьем, без всякой «фанеры», сам Хампердинк. Многие игроки вызывались добровольцами на охрану призов. Был какой-то странный звонок из специальных подразделений жизни по поводу разыгрываемого радиотелефона — как выигравший сможет им воспользоваться? Ведь на это нужно специальное разрешение, а его дают не всем.

— Не волнуйтесь, — сказал в трубку Артамонов, — никто ничего не выиграет. У нас безвыигрышная лотерея.

— А-а! Ну, тогда все нормально, — успокоились на том конце провода.

Председатель исполкома Виктор Антонович Платьев вызвал на ковер Мошнака, Шимингуэя и Фомината, который был единственным, кто пусть и отдаленно, но хоть что-то ведал о стерхах.

Разборки Платьев чинил сам, без подручных. Разложив перед собой газету и нависнув над ней, как над военно-полевой картой, опытный Виктор Антонович с двадцатилетним стажем советско-партийного управления регионом ждал, кто из подчиненных дрогнет первым.

Он затянул галстук так, словно его организм держался на турбонаддуве. Его пастозное лицо, словно выскобленное изнутри для последующего помещения в саркофаг, наливалось венозной кровью.

— Ну?! — вопросил он, погружаясь в лихорадку неправильного типа.

— Лично выеду на делянку! — затрепетал Асбест Валерианович, опережая последствия. Чтобы замолить партийный грех, он поклялся выступить с передовицей о заготовке веников для скота в силу преодоления сеновой бескормицы.

— Товарищ Фоминат, — перевел председатель исполкома все свое существо на экологию, — вы считаете, что лотерея на самом деле может дать комитету миллион рублей? Вам что, больше заниматься нечем? И зачем вам миллион? Я вам что, не плачу?! Я отпустил в ваше распоряжение десять процентов от всех экологических сборов! Неужели мало? — Мечась туда-сюда над ламинированной поверхностью стола, Платьев проворно управлялся с прорвавшимся за флажки событием. Кто зачинщик? откуда средства на призы? снимались ли с расчетного счета лотерейные деньги? кто дал добро на публикацию в газете? — и так по косточке, по косточке — до самого ядра.

От страха и непонимания Фоминат встал и сказал:

— Ну, это… да. А вдруг прибыль образуется? — пробно вопросил он самого себя. — И она будет направлена на охрану. Ведь мы от этого только выиграем.

— Кто это «вы»? Они тебе уже величину доли назвали? — полыхал своим положением Платьев. — Ты считаешь, что мухлеж даст прибыль? Это обыкновенная афера!

— Ребята за природу горой, — послышалось демественное пение Фомината. Совершенно неожиданно он принял сторону «ренталловцев». Он полагал, что лотерея заинтересует власти, и сейчас пытался доказать, что является ее стержнем. Признаться, что инициатива прошла мимо него, могло означать, что его ведомство, а значит, и он сам допустили политический пук. — Они собираются экологическую газету выпускать, — сообщил Фоминат в довесок к сказанному.

— Газету?! — чуть не поперхнулся Платьев, пытаясь разложить пение подчиненного на два голоса. И, медленно развернувшись лицом к Шимингуэю, сказал: — Вам, значит, газет не хватает?!

Фоминат с редактором «Губернской правды» потупили взоры. За такой промах могли снять с работы.

— И немедленно блокируйте расчетный банковский счет! — приказал Платьев банкиру Мошнаку. — Не дай бог, пропадет хоть копейка!

Чтобы не вводить народ в заблуждение и пока информация не ускользнула в столицу, Платьев повелел найти виновников лотереи и обязать их разработать задним числом официальное «Положение» о ней, чтобы потом, как положено, подмахнуть его финуправлением в лице начальника товарища Райдура, Центробанком в лице товарища Бездольного и товарищем Фоминатом в его же лице. И только после этого проводить розыгрыш. То есть, чтобы все было чики-чики.

…Повеление Платьева до сведения лотерейщиков довел Фоминат. Он явился в гостиницу с неофициальным визитом и сообщил сообщникам:

— Создавайте «Положение о лотерее» — и быстро ко мне!

— А что делать с деньгами? — спросил Варшавский.

— Ничего, — ответил Фоминат. — Радуйтесь, что вообще не каталажкой все кончилось.

— Разве мы что-нибудь нарушили? — спросил Артамонов.

— Дело не в этом, — сказал Фоминат. — Подставили вы меня!

— Я же говорил, зарубят нам эту лотерею! Зарубят! — заныл Варшавский, когда Фоминат исчез. — Какие, к черту, ходы! Тут мышь не проскользнет!

— Пока еще никто ничего не зарубил, — монотонно пропел Артамонов.

— Надо нанять юристов, — взялся опять за свое Прорехов. — Сейчас наступает их время. Потом наступит время черных полковников, а пока в ходу они. Пусть составят «Положение о лотерее», раз уж без него не обойтись.

Объявление о приеме на работу юриста вывесили на трамвайной остановке. Желающих откликнулось немного: молодой судья Отрыгин и Николай Иванович Нидворай — мужчина в своей поре, с редкой шерстью по всему телу, включая голову. Они принесли свои резюме в устной форме. С ними провели собеседование о внеурочной работе. Юристов несколько смущало то, что наем на работу проходил в гаденьком номере гостиницы, на одной кровати которого шла беседа, а на другой мирно храпела Галка.

— Соблюдение законности — моя область и моя слабость, — коротко рассказал о себе Отрыгин.

Это его выражение Артамонов занес в блокнот.

Николай Иванович Нидворай в свое оправдание не сказал ничего и сразу перешел к насущному:

— Какое будет положено жалованье?

Ответ конкурсантам работодатели обещали дать после закрытых консультаций, которые начались тут же.

— Отрыгин на первый взгляд умный и, по-видимому, знает какие-то законы, — сделал предварительное заключение Варшавский, просматривая его характеристику с прошлого места работы. — Я по глазам вижу, — предпринял он попытку постоять за своего избранника.

— Умный-то он умный, — сказал Прорехов, — а спроси у него среди ночи таблицы Брадиса наизусть, сядет в лужу. У него нет опыта.

— Кстати, Брадис жил где-то здесь неподалеку, — припомнил Варшавский. Мы на физмате проходили.

— Видок у него больно женоненавистнический, — выказал сомнение Артамонов.

— У кого? — спросил Варшавский. — У Брадиса?

— Да нет, у Отрыгина.

— В поле ветер, в жопе дым! — подвел итог слушаний по первому пункту Прорехов. — Никакой жизни за царя с ним не просматривается. Есть ли у вас планы на будущее? Рассчитываете ли вы наращивать бизнес? — передразнил Отрыгина Прорехов. — Умник нашелся! Все ему расскажи да покажи. Я с ним в одном правовом поле срать не сяду! Он похож на варанчика. Знаете, есть такой принцип — принцип варанчика. Реликт хватает кролика за ногу и говорит ему глазами: «Извини, природа берет верх — я понимаю, что вам неудобно терять ногу, не котомка все же, но поймите и меня — я ногами питаюсь, поэтому при всем уважении — а сам зубами перехватывает ногу выше и выше — вынужден отожрать конечность полностью, раз уж заглотил по колено». Нам такой юрист не годится.

— А у Нидворая зато ботинки нечищеные, — подметил Варшавский.

— Зато просит меньше, — резонно заметил Прорехов.

— Пока меньше, а потом на голову сядет, — сказал Варшавский. — Но при этом он скрытый трудоголик. От него пахнет трудами.

— Я думаю, наши относительно небольшие траты на него перебьют запах, окончательно высказался Артамонов. — Тем более что реализация подзаконных актов от юриста не зависит. Пусть у него хоть семь пятен во лбу.

— Ладно, проснемся — решим, — распустил думу Прорехов.

Под напором Артамонова на работу приняли Николая Ивановича Нидворая.

— Да, забыл спросить, — всполошился вдруг Прорехов, обращаясь к новому кадру. — А с санитарной книжкой у вас все в порядке?

— Так я вроде не в магазин… — на всякий случай Нидворай отступил на пару шагов назад.

— Ах, ну да….

Как выяснилось впоследствии, у Николая Ивановича было два состояния он или заболевал, или выздоравливал. Абсолютно здоровым или полностью разбитым болезнью его никто никогда не видел.