Руссиш/Дойч. Семейная история - Евгений Алексеевич Шмагин

К счастью, когда Васька позвонила в дверь, дома находился один глава семейства. Дети с работы ещё не вернулись, а супруга, очевидно, застряла в одной из очередей.

#Без лишней скромности Василиса предложила посмотреть видео из Беркли. К концу плёнки полковник обмяк.

– Ну и что вы собираетесь делать с этим произведением? – спросил он, едва не стуча зубами.

– Как что? – прозвучало в ответ. – Завтра же эта запись будет передана в соответствующие инстанции. Дело об измене родины раскрутят вновь, и, клянусь Богом, вам не поздоровится. Вы окажетесь в ещё более тяжёлом положении всеобщего презрения, чем то, которое на себе испытал ваш бывший друг генерал Долгорукий.

Василиса блефовала. Кроме догадки Полины ни одного убедительного свидетельства причастности Шерстюка к подлогу не было. Конечно, если удастся добиться возобновления следствия, то можно будет указать на мелочи, которые тогда, пять лет назад, никого не интересовали. Ключ от квартиры Селижаровых находился только у Шерстюков, которые согласились на время отсутствия хозяев выгуливать Гошу. Но опытная в межчеловеческих отношениях Василиса рассчитывала на раскаяние Ермолая Евграфыча и признание вины.

– Позвоните мне завтра, – выдавил из себя на прощание полковник.

На следующий день Василиса неоднократно пыталась набрать номер Шерстюков. Но трубку никто не брал. Откликнулись только с десятой или двадцатой попытки, и заплаканный женский голос тихо произнёс:

– Ермолай Евграфыч скоропостижно скончался.

После ухода Василисы Шерстюк был сам не свой, но

всеми силами старался не подавать вида. Когда все в доме уснули, он достал из сейфа личный пистолет, подарок от – светлая ему память – самого Андропова. На листочке бумаги написал два абзаца убористого текста, взял «TT», приложил к правому виску и нажал на курок.

Помощь влиятельных друзей понадобилась Василисе после того, как в комиссии Яковлева отказались брать на рассмотрение дело Максима. Она, мол, компетентна исключительно для неправосудных решений сталинско-

го периода. Пришлось поднажать, подключить всех, кого можно. Немало добрых и честных людей, с чистыми руками и незамаранной совестью, как оказалось, прописано и на Лубянке. Команда единомышленников постаралась от души. Впрочем, и доказательства абсолютной невиновности Максима были налицо.

Юрий Михалыч Долгорукий, превратившийся за какие-то пять лет из молодцеватого, уверенного в себе генерала, борца со шпионами в сморщенного, беззубого старика, только плакал, в очередной раз просматривая запись дочери из Беркли.

– Эх, Полина, Полиночка, Аполинария ты моя… – шептал он себе под нос. – Как же так, как же так?

Следующим этапом было найти останки Максима. Васька знала, что тела расстрелянных в Лефортово родственникам не выдавали. Их обычно сжигали в Донском крематории. Правда, знатоки утверждали, будто иногда по неизвестным соображениям трупы анонимно хоронили на потайных участках нескольких московских кладбищ. Может, хотя бы после смерти удача благоприятствовала её брату?

Так и оказалось. Во время приведения приговора в исполнение крематорий Донского монастыря был закрыт на реконструкцию. Пришлось тюремщикам прибегнуть к услугам старого партнёра – Рогожского кладбища, где в безымянных могилах предавали земле жертв сталинских репрессий. Тело расстрелянного предателя Селижарова М.Б. закопали в секретном уголке кладбища под энным номером.

Перезахоронение останков на престижное Троекуровское кладбище последовало незамедлительно. Василиса не удовлетворилась предложением поставить брату скромный, как у всех, памятник-плиту из чёрного гранита. На средства германской ветви родственников – царствие небесное дяде Эмилю, тогдашнему председателю правления концерна – она заказала у одного из самых дорогих мастеров того времени целую скульптурную композицию.

Вот ведь как бывает! Всю свою непродолжительную жизнь Максим стеснялся одолжить у боннской родни даже одну мелкую купюру в 5 или 10 марок. Тем не менее средства эти праведные всё равно его настигли, хотя и не наличными, а в виде произведения искусства над собственным покоящимся в земле прахом.

Отдельные любопытные посетители Троекурова сегодня специально делают крюк в ту часть кладбища, где располагается необычная могила. Посмотреть захоронение действительно стоит. В гранитной вмятине тёмно-зелёного цвета с вкраплениями чёрного содрогается белое обнажённое тело юноши, которое с двух сторон разрывают на части бронзовые пятнистые гиены.

Жуткое, считают некоторые, зрелище! Вряд ли такая картина вписывается в окружающий ландшафт, излучающий покой и тишину. На постаменте выбиты четыре слова, одно почему-то с орфографической ошибкой – «Невинно убиенному гиенной огненной». Странная надпись звучит как перебор гитарных струн и вызывает, как правило, недоумённые вопросы. Но ответ никто не знает. Никому ничего не говорит ни фамилия, ни лицо 33-летнего молодого человека на мраморном красноватом холмике за пьедесталом, который снисходительно наблюдает за неравной борьбой человека с хищниками.

Да и кого сегодня интересуют «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой»? Молодёжь нынешняя изо дня вчерашнего взяла в сегодняшнюю жизнь только малую толику имён и понятий, количество которых можно по пальцам пересчитать. Всё, как у Экклезиаста, – нет памяти о прежнем, да и о том, что будет…

Знают, как правило, фамилии Сталина, Брежнева, что-то слышали про Ленина и Хрущёва. А из целого ассортимента когда-то хорошо знакомых каждому аббревиатур советского времени – КПСС, ВЦСПС, ДОСААФ, ВЦИК, РККА, ГОЭЛРО, ГТО, ОБХСС и многого другого – пока ещё отчётливее других помнят преимущественно две – СССР (почётное второе место) и – безусловный лидер – КГБ.

Глава XXI

Первый год российской демократии для Василисы был омрачён несколькими печальными событиями. Надломленная смертью сына, ушла из жизни мама Дина. Где тонко, там и рвётся. Через пару месяцев после похорон скоропостижно, в 70-летнем возрасте скончался супруг Александр Юрьевич, чересчур близко к сердцу приняв развал СССР и свою отставку.

Летом 1990 года они с женой возвратились из командировки в Мехико. Мексиканскую часть дипломатической жизни Василисы обозначили два события. Ей удалось докопаться до разгадки трагедии, случившейся с братом. А 9 ноября 1989 года начался слом Берлинской стены. Васюта сокрушалась, что в этот исторический день её не оказалось у Бранденбургских ворот. Но она вновь и вновь призывала мужа ради справедливости вспомнить её пророчества. Александр Юрьевич соглашался: в отличие от него, воспринимавшего – как и вся советская дипломатия – стену явлением если не вечным, то долговременным, супруга многократно предсказывала и её скорое падение, и восстановление германского единства.

В МИДе с приходом нового перестроечного министра Шеварднадзе был взят курс на омоложение руководящего состава. Его заместитель по персоналу, ставленник Старой площади, всеми силами старался оздоровить кадровую политику министерства, вернуть её к ленинским истокам. Развернулась бескомпромиссная борьба с протекционизмом, семейственностью и нарушениями элементарных норм коммунистической морали. Среди последних грубейшими рассматривались пьянство и многократные браки (разве может дважды или, не дай Бог, трижды женатый человек достойно представлять отечество за рубежом?). В министерстве, где почти все – по службе или