Старый патагонский экспресс - Пол Теру

— Самый лучший кофе собирают в Армении, — сказал он. — Он лучший во всей Колумбии.

Потому и плата в Армении больше, ведь тамошний кофе намного дороже.

— Сколько вам платили в Кали?

— Восемьдесят песо, — то есть меньше трех долларов.

— За день? За неделю? За корзину?

— Восемьдесят за день.

— Но почему не платить за корзину?

— Кое-где так и делают. Но не в Кали.

— Это тяжелая работа?

— Это работа, — он улыбнулся. — Точно могу сказать, что там очень жарко.

— А сколько платили за день в прошлом году?

— Шестьдесят четыре песо, — то есть два доллара.

— А в позапрошлом?

— Пятьдесят шесть песо, — доллар пятьдесят.

— Значит, каждый год плата поднимается, — сказал я.

— Но слишком мало. Вы знаете, сколько стоит мясо, мука, яйца, овощи?

— На будущий год вам, наверное, заплатят сотню.

— В Армении уже сейчас платят сотню, — сказал он. — А иногда полторы. Вот почему я подался туда. Я хочу работать в Армении.

— Сколько часов вы работаете?

— Весь день.

— Вы начинаете рано?

— О да. Начинаем рано, заканчиваем поздно.

— Простите, что задаю так много вопросов, — сказал я. Он ответил чудесной испанской фразой:

— Как скажете, сэр.

— Во сколько обходится для вас полкило кофе? — спросил я.

— Если работаете здесь же, то недорого.

Тогда я сообщил ему, сколько стоит полкило кофе в США. Сначала он мне не поверил, а потом сказал:

— Но что бы вы ни говорили, мы все равно остаемся бедняками здесь, в Колумбии. Здесь все очень дорого, и с каждым годом только хуже, — он сокрушенно покачал головой. — О, смотрите, уже Пальмира. Скоро будем в Кали.

Я был доволен в Боготе и Армении, что не расстался со своей кожаной курткой. Но здесь, в этой жуткой духоте она оказалась совершенно неуместной. В Кали нас встречала такая жара, что я бессознательно забыл ее в вагоне: пришлось бегом возвращаться, чтобы ее забрать. Спеша по платформе, я обратил внимание на носильщика, сердито выговаривавшего что-то старику с сумкой с апельсинами. Я сделал вид, что завязываю шнурок на ботинке, и прислушался.

— Я помог тебе тащить эту штуку, — кричал он. — И ты мне кое-что должен!

— Ничего я тебе не должен! Ты же ничего не сделал!

— Пять песо! — не отставал носильщик. — Давай сейчас же!

Старик отвернулся. Носильщик, заломив руки, шагнул было следом, но ничего не сказал. Тогда старик обернулся и злорадно осклабился.

— Ты шлюхин сын!

Носильщик услышал его.

— А ты хуже шлюхи, и мать твоя была черной шлюхой! — Он заметил, что я наблюдаю за ними, и добавил: — Вы только посмотрите на этого болвана!

Кали («Очень опасно!») оказался таким скучным местом, что в отчаянной попытке хоть чем-то занять себя мне пришлось купить упаковку зубной нити и с великой тщательностью почистить зубы. Вдобавок мне ужасно не везло со здешними отелями: я оставался в городе три ночи, и каждое утро первым делом выписывался из одного сумасшедшего дома, в котором провел ночь, только чтобы переехать в следующий. Я побывал в церквях и налюбовался на длинные очереди миниатюрных старушек, дожидающихся возможности исповедаться. Трудно было поверить, что они вообще способны согрешить. («У меня снова были эти ужасные мысли, отче!») Я постарался узнать, какие в Кали есть развлечения.

— На вашем месте я бы отправился в Армению, — заявил колумбиец во втором по счету отеле. — Это очень милый маленький городок.

Я сказал ему, что уже побывал в Армении и что она напомнила мне самые убогие и нищие районы Индии. Это всегда обрывало любую беседу: ни один колумбиец, каким бы нищим он ни был, не выносит сравнения его страны с другой не менее нищей страной.

На западе и юге от города высились горы. В свой последний день в Кали я купил карту района и отправился в поход по окрестностям, следуя караванными тропами к самому высокому перевалу: как некое подобие Голгофы, он был отмечен тремя крестами. Я провел в пути все утро и к полуденному часу, когда солнце палило прямо на макушку, увидел источник, стекавший в небольшой овражек. Я прихватил бутерброды, но не взял воды и поспешил к ручью, чтобы напиться. На другом конце овражка оказалась хижина, к стене которой была привязана коза. Рядом стоял старик и бросал камни в ручей. Он напомнил мне Вордсворта, пока я не понял, что он кидает камни не в ручей, а в меня. Я остановился. Теперь старик что-то неистово выкрикивал: он либо был ненормальным, либо принял меня за сборщика налогов. Я предпочел пойти по другой тропе, которая вскоре привела меня к другому источнику.

Хижины были разбросаны повсюду в этих горах, причем иногда в самых неподходящих для жилья местах: то возле входа в пещеру, то на дне песчаного карьера. Я быстро научился обходить их стороной, так как почти всегда натыкался на цепного пса, выскакивавшего при моем приближении и бросавшегося на меня с рычанием и лаем. Мне совершенно не улыбалось быть покусанным такой тварью со светившимся бешенством взором: неистовый лай одной собаки всякий раз вызывал ответный лай ее товарок, разносившийся по всему ущелью. Мне пришлось оставить караванные тропы, чтобы лишний раз не сталкиваться с этими бешеными псами, а значит, от карты было мало проку. Пришлось возвращаться в Кали, используя в качестве ориентиров кресты на «Голгофе».

Вечером в беседе с колумбийцем я вспомнил об этих собаках. Я сказал, что, наверное, в горах многие жители держат собак. Они опасны?

— Иногда собаки бывают опасны, — ответил он. — Зато все змеи смертельно ядовиты.

— Я не видел ни одной змеи.

— Возможно. Но они-то видели вас.

Чтобы отметить мое отправление из Кали, я зашел в дорогой ночной бар при одном из модных ресторанов. Там я застал группу американских миссионеров: не иначе как они отдыхали здесь от своей тяжелой миссии. Здесь были два огромных мужика и две толстухи, мальчишка с отвислым животом и несколько детей поменьше. Что-то вроде группы странствующих баптистов, раздающих Библии и время от времени натыкающихся на отравленные стрелы в путанице верхних притоков Амазонки. Назойливые выходцы со Среднего Запада, с молитвами продвигающиеся по самым глухим уголкам Южной Америки, как правило, ради того, чтобы на родину пришли душераздирающие слухи об их кровавой и мучительной гибели. Но сегодня они явно решили пуститься во все тяжкие: они сбегали к стойке бара во второй раз, и в третий, а потом заказали десерт.

— Это великолепный пирог!

Официанты с благоговением смотрели на это, не веря своим глазам, и едва успевали поворачиваться, выполняя очередной приказ разделать цыпленка или сунуть в духовку пирог. Я сгорал от желания поговорить с миссионерами, но они держались особняком: все десять, за длинным столом. В Коста-Рике, на Москитовом берегу, я нашел место действия своего романа о жертвах кораблекрушения. Здесь, на другом конце ресторана при отеле в Южной Колумбии, я увидел, кем должны быть эти жертвы. Не иначе как их послал мне сам Всевышний.