Эсеры. Борис Савинков против Империи - Александр Андреев

Азеф говорил полиции, что Боевую Организацию возглавлял Борис Савинков, и Рачковский с Герасимовым потребовали его выдачи. Чтобы подозрение не упало на Азефа, он отправил Савинкова организовывать покушение на адмирала Чухнина, подавлявшего революцию на Черноморском флоте. Захват Савинкова с боевиками в Севастополе снимал бы вину за это с Азефа, и давал бы ордена, чины и премии якобы спасшим командующего полицейским. Первый раз у Азефа провокация не получилась – Савинков смог спастись от приготовленной для него начальником виселицы.

Азеф стал готовить покушение на нового председателя правительства и министра внутренних дел П.Столыпина. Савинков из Гельсингфорса с пятью боевиками уехал на юг, в сопровождении лучших филеров петербургской охранки. В Харькове в университетском саду террористы обговорили план покушения.

12 мая 1906 года Борис Савинков, он же подпоручик Дмитрий Субботин, приехал в Севастополь. Через два дня, в день коронации императора Николая II, в городе должно было пройти торжественное богослужение во Владимирском соборе, на котором боевики должны были посмотреть на Чухнина, чтобы знать его в лицо.

Утром 14 мая, после службы у Владимирского собора парад севастопольского гарнизона принимал комендант крепости генерал В.С.Неплюев. В публике были Савинков и все его боевики. В этот момент местные эсеры, не знавшие, естественно, о приезде в город членов Боевой Организации, совершили покушение на Неплюева.

Первый террорист бросил бомбу в генерала, попал, но она не взорвалась. Тут же второй севастопольский эсер попытался бросить в Неплюева свой снаряд, не удержался и уронил его себе под ноги. В праздничной толпе раздался взрыв, погибло шестеро и было ранено около сорока человек. Петербургские филеры быстро сообразили, что смогут приплести к этому покушению группу Савинкова, и с помощью местных полицейских арестовали всех шестерых террористов, не имевших представления о готовящемся взрыве Неплюева. Министр внутренних дел П.Н.Дурново во всеуслышание говорил об империи 1906 года, что «в горящем доме разбитых стекол не считают» и о каких-то там законах речь, естественно, не шла. Потом, в 1917 году, законы, естественно, не соблюдались и по отношению к монархии.

Летом 1906 года на место Рачковского руководить политическим сыском по желанию П.Столыпина был назначен ничего в этом не понимавший сенатор Трусевич, передавший свои обязанности начальнику Петербургского охранного отделения сорокапятилетнему полковнику Герасимову. Он вежливо говорил своим товарищам-охранникам о революционерах: «Или мы будем служить революционным украшением петербургских фонарей, или пошлем их в тюрьмы и на виселицы». Казак по происхождению, Герасимов презрительно называл своих многочисленных начальников в Департаменте полиции МВД и Зимнем дворце «высокопревосходительными господами с куриными мозгами», что совершенно соответствовало действительности. Вскоре он фактически стал подчиняться только П. Столыпину, которого это очень радовало. Азеф починялся только Герасимову, выдвинувшему новую теорию розыска. Полковник, очень хотевший чинов, орденов и премий, считал, что арестовывать, например, все руководство партии социалистов-революционеров нельзя. Приближается революция, и в массовой партии быстро выдвинутся новые вожди, рядом с которыми не будет места провокатору Азефу, а внедрить в новый Центральный Комитет такого же сексота почти невозможно. Поэтому, следует не трогать партийные центры, а периодически громить динамитные мастерские, типографии, избирательно брать боевиков, чтобы получать за это награды, а главное, очень большие премии, чтобы потом, после победы революции, бежать с ними за границу и обеспечить там себе безбедную жизнь. У Герасимова, за подложное покушение на Николая II, ставшего генералом, все так и получилось, и он даже написал после 1917 года в Париже очень интересную работу «На лезвии ножа с террористами». Царские сановники вместе с Зимним дворцом активно приближали кровавую Великую Октябрьскую социалистическую революцию.

Когда Герасимова, как-то сделавшего свою работу по временному разгрому революционного движения, в 1909 году сняли с должности начальника Петербургского охранного отделения, имевшего неограниченные и невозвращаемые кредиты, все его тайные агенты во всех революционных партиях, фамилии которых он никогда не называл Департаменту полиции МВД, покинули сексотскую службу и навсегда остались нераскрытыми историей. Только любовь Азефа к деньгам, а не ошибки его полицейского начальства, привели выдающегося эсера-провокатора к разоблачению и прологом к этому стало севастопольское дело Бориса Савинкова.

Герасимов писал об Азефе: «Он мне неоднократно жаловался, как руководившие им лица его не щадили и высказывал удивление, как он мог в то время еще пользоваться доверием центра партии, несмотря на циркулировавшие слухи о его предательстве». Прежние начальники Азефа Ратаев и Рачковский обещали ему в случае провала пенсию и хорошую работу. Герасимов честно сказал своему лучшему агенту, что это, конечно, ложь, и о провального предателя самодержавие просто вытрет ноги: «Я посоветовал ему не тратить полицейское жалованье, поскольку он ведь получал деньги на жизнь от партии, а все целиком класть в банк на текущий счет. Азеф последовал этому совету и составил завещание, хранившееся у меня, по которому все эти деньги в случае его смерти должны быть пересланы его жене».

Донесения Азефа Герасимов чуть не еженедельно докладывал Столыпину, который всегда живо им интересовался, спрашивал, какая реакция революционеров будет на то, или иное его правительственное решение, что конкретно планируют сделать в Государственной Думе революционеры. Азеф передал Столыпину через Герасимова, что революционеры будут против уничтожения крестьянской общины и введения в деревнях частной собственности, но это была личная точка зрения провокатора. Впоследствии, в Государственной Думе, председатель Совета Министров назвал разоблаченного Азефа не «агентом полиции», а «сотрудником правительства» и это было неслыханно. То, что двойной агент знал многие планы власти от самого премьера, Столыпина, очевидно, мало беспокоило, хотя именно это и было ужасно.

Совершенно очевидно, что пара Азеф – Герасимов был не нужен умный и талантливый Савинков, и они пытались сыграть его головой во входивший в то время в моду футбол. Удивительно, но у вершителей судеб истории ничего не вышло.

Борису Савинкову и его товарищам было предъявлено обвинение в «принадлежности к тайному сообществу, имеющему в своем распоряжении взрывчатые вещества, и в покушении на жизнь генерала Неплюева». Обвинение в гибели пяти ни в чем не повинных во время взрыва 14 мая следствием почему-то не выдвигалось, очевидно, потому, что погибшие были простыми людьми, не чиновными и не сановными лицами. Следствие управилось с дознанием за три дня и 18 мая передало дело Савинкова в военный суд.

Караульную службу на севастопольской гауптвахте, где находился Савинков с товарищами, нес Белостоцкий полк, в котором, естественно, служили и социалисты-революционеры. Через них Савинков вызвал в Севастополь своих лучших боевиков. Военные адвокаты сообщили Савинкову, что приговор уже написан, и его с товарищами повесят на второй день суда, 19 марта. Счет шел на часы и времени на освобождение Савинкова с товарищами могло не хватить. Подсудимые, до этого неопознанные, назвали свои настоящие фамилии, и суд перенесли. В Севастополь во главе членов Боевой Организации приехал лев Зильберберг. В 1909 году Савинков писал в прочитанных всей империей «Воспоминаниях террориста»: «Зильберберг явился к Азефу и сказал, что на свой страх и риск желает сделать попытку освободить своих братьев по оружию. Он просил только денежной помощи. Азеф долго отговаривал Зильберберга, доказывая, что нет возможности освободить никого, говорил, что организация не может жертвовать своими членами для таких заведомо неудачных попыток. Зильберберг не согласился, и Центральный комитет представил в его распоряжение нужные для побега средства».

В Севастополь вместе с боевиками Савинкова приехали лучшие петербургские адвокаты и жена заместителя руководителя Боевой Организации, на свиданиях с мужем осуществлявшая его связь с Зильбербергом.

Из-за того, что при захвате севастопольской гауптвахты могли погибнуть солдаты, часть из которых предупредила боевиков, что в начале налета они тут же побросают винтовки, был принят другой план освобождения. Савинков вспоминал: «Главная крепостная гауптвахта охранялась ротой пехоты, сменявшейся ежедневно, и делилась на три отделения: общее, офицерское и секретное, в котором мы и содержались. Это секретное отделение имело вид узкого и длинного коридора с двадцатью камерами по обеим его сторонам. С одной стороны коридор кончался глухой стеной с забранным решеткой окном, с другой – железной, всегда запертой на замок дверью. Она вела в умывальную, куда входили: комната дежурного жандармского унтер-офицеров, совершенно темная, без окон, кладовая, офицерское отделение и кордегардия. Через кордегардию вел единственный выход в ворота. Внутри секретного коридора постоянно несли службу трое часовых. У дверей в умывальную и далее у дверей в кордегардию тоже были посты караула. Такие же посты находились снаружи, между гауптвахтой и ее внешней стеной, а так же и за внешней стеной, на улице и у фронта. Таким образом, чтобы выйти из гауптвахты, нужно было миновать троих часовых секретного коридора, затем запертые на замок двери, затем еще двух часовых, далее всегда полную солдатами кордегардию и только тогда через сени, мимо комнаты дежурных офицеров, пройти к воротам, где опять стоял часовой. Побег мог окончится удачей только с помощью кого-либо из начальства, караульного офицера, жандарма, разводящего, или с согласия нескольких часовых».