Кологривский волок - Юрий Бородкин

— Не взыщи, Павел Иванович! Грех великий попутал! Давно хотел признаться тебе: не мое это добро, как на духу говорю, не мое!

— А чье же? — на всякий случай спросил Сыроегин, делая вид, что ему кое-что известно. На самом же деле он заехал просто так, как бывало, когда еще на Настю глаз закидывал. Не знал он и про то, что у старика вышло повреждение ума.

— Глушков навалил мне его перед отправкой на выселку: сохрани, говорит. Он, Кузьма-то, был церковным старостой, он и воспользовался. Его грех! — Василий Капитонович трясущимися руками отодвинул неподатливый приступок, выложил все на стол. — Забери ради Христа! Ослобони душу!

— Занятно, — сказал Сыроегин, проведя длинным пальцем по запылившемуся серебру. Довольный неожиданным покаянием старика, распахнул свою планшетку, приготовившись писать: — Позови-ка кого-нибудь в понятые.

Василий Капитонович еще больше струхнул, стал снова умолять:

— Павел Иванович, батюшка, только до суда не доводи! Богом прошу!

— Не беспокойся, до суда не дойдет. Может быть, эти вещи в музей передадут, да еще спасибо тебе скажут, — не то всерьез, не то шутя толковал участковый, подкручивая прокуренные усы.

— Вот-вот! Столько лет сохранял без всякой корысти, — обрадовался Василий Капитонович. — Ты запиши про добровольное признание.

— Все запишу. Зови кого-нибудь, потому что надо составлять по всей форме акт. Уж не обессудь, Капитонович, такой порядок.

Через полчаса Сыроегин приторачивал к седлу мешок, возбудивший любопытство деревни. Когда он тронул поводья, конь испуганно прянул от жестяного шороха окладов и пустился частой рысью, не зная, как стряхнуть непонятную ношу…

Василий Капитонович облегченно вздохнул, избыв, как ему казалось, великий грех, за который был много наказан. Столько лет не мог найти примирения со своей совестью! Но в его болезненном мозгу укоренился другой страх: все мнилось, что не сегодня завтра приедут брать его под арест. Завидев случайно проезжавшего деревней Сыроегина, или председателя, или иное начальство, он запирался на все запоры и призывал на помощь владыку. Случалось, стращал через окно:

— Не подходи, антихрист! Не смей! А то спалю избу!

И люди, видя его мучнистое от волнения лицо и заполошные глаза, старались обходить стороной его дом, опасаясь, как бы и вправду не пустил он красного петуха по деревне.

10

Впервые вели уборку урожая собственной техникой. Ерофеев очень переживал, потому что и механизаторов не хватало, и вообще многое еще было не налажено. Как всегда, самым узким местом оказалась сушка зерна. Позарез нужен был колхозу механизированный ток, а приходилось дедовским способом крутить веялки и триера. Даже отвозить зерно от самоходных комбайнов не успевали, а комбайнерам нужна выработка, не ждут, сыплют рожь из бункера в ворох прямо в поле. И складского помещения нет настоящего, чтобы не хранить зерно в церкви. Почему-то совестно, когда посреди церкви тарахтит веялка, и на уцелевшем иконостасе лежит пыль в палец толщиной.

В конце августа мешали дожди, а сентябрь выдался исключительно погожий: днем хоть в майке ходи. Еще бы недельки две постояла такая погода. Ночами Ерофееву все казалось, будто дождь шебаршит по крыше, другой раз даже на улицу выходил, чтобы убедиться, что почудилось. Все-таки еще во многом зависим мы от природы: любые, самые продуманные, расчеты может она поломать. Вот и приходится с беспокойством поглядывать на небо.

— Ты и сам как лунатик бродишь по нотам, и мне спать не даешь, — пожаловалась за завтраком жена.

— Ничего, уборочную закончим, отосплюсь. Ну как ты к новой-то школе привыкаешь?

— В Абросимове, конечно, было лучше. Пока в старших классах по десять-пятнадцать учеников всего. Я вот без Галинки не могу привыкнуть, тихо у нас стало как-то дома.

И в голосе, и во во взгляде ее всегда спокойных серых глаз уловил он упрек, мол, напрасно в свое время поосторожничали, думали, достаточно одного ребенка. Правда, и время-то было трудное, послевоенное. Быстро прошла молодость. Глядя на жену, Ерофеев обратил внимание на паутинку морщинок возле уголков ее глаз. Может быть, он прибавил их своим отъездом из Абросимова? Два года жили врозь; Ерофеев понимал, что нельзя долго стоять одной ногой здесь, другой — в районе, что и у колхозников не будет полного к нему доверия, пока не привезет семью. Жена поначалу не одобряла его решения взяться за председательство, но теперь все уладилось, только Галинки действительно не хватает.

— Вот я стараюсь удерживать молодежь в деревне, меня упрекают: свою-то дочь в институт отправил. И не возразишь. А что делать? Не мог же я ее насильно оставить дома для примера другим, — сказал Ерофеев, аппетитно откусывая сразу половину соленого огурца. — Вроде бы хорошо, что в Ильинском теперь школа-десятилетка, сельскому хозяйству нужны грамотные люди, а с другой стороны — трудней будет остановить молодежь: с аттестатом-то зрелости у нее высокие порывы.

— Ты отсталый человек, Степа, — усмехнулась жена. — Смотришь на эту проблему потребительски, с точки зрения председателя.

— С какой еще точки я должен смотреть? Сегодня буду просить вашего директора, чтобы направил старшеклассников на лен.

— Опять отрывать от учебы ребят.

— Надо. Кто же поможет своему колхозу? Сроки уходят, а мы еще до сих пор зерновые убираем. Ладно, я побежал. — Ерофеев поцеловал жену в пробор светлых, аккуратно разобранных волос.

— Опять допоздна не придешь? Хоть пообедать не забывай…

На скамеечках около конторы дымили цигарками мужики. Среди них находился какой-то приезжий парень в бежевом плаще и светло-коричневом берете; положив на колено блокнот, он что-то бойко стал записывать.

— Здравствуйте! Что за планерка без председателя? — Ерофеев усмешливо поприщурил глаза на незнакомого человека.

— А вот корреспондент приехал, интересуется.

— Я из газеты «Северный край». — Корреспондент назвал свою фамилию и показал командировочное удостоверение, но Ерофеев не запомнил, как его звать.

Зашли с ним в правление. Ерофеев спросил:

— Так что вас интересует?

— Меня все интересует, — живо ответил приезжий, окидывая беглым взглядом своих острых, как буравчики, глаз председательский кабинет. — Сначала назовите некоторые цифры. Значит, зерна намолачиваете по восемь центнеров? Маловато.

— Конечно, нам далеко до передовиков.

— Что скажете о кукурузе?

— Уже не первый год зря площадь занимаем, лучше бы ее пустить под клевер. Нынче кукурузу на корню скормили скоту. Поэкспериментировали — хватит.

— Еще рановато бить отбой. — Корреспондент испытующе нацелился на Ерофеева своими буравчиками. — А со льном как?

— Лен в этом году не вызрел, до сих пор зеленый. Только начали теребить. — Ерофеев, морщась, потер пальцами виски, как будто ему мешала головная боль.

— Есть у вас механизаторы, которые показывают хорошие результаты на уборке?

— Есть, конечно. Например, Карпухин Сергей по вывозке зерна второе место по району занимал. Со вчерашнего дня лен теребит. Трудолюбивый парень, этого понукать не надо.

— Тогда, пожалуй, съездим к нему: я на райкомовской машине.

— Можно.

Через несколько минут «газик» остановился на савинском поле, разлинованном полосами разостланной льносоломки. Оставляя за собой очередную льняную дорожку и выбрасывая барабанами зеленую труху, комбайн приближался по загону.

— Это что же, семена на ветер летят? — спросил корреспондент.

— Я же вам говорил, что лен нынче не созрел, зеленый, а ждать больше нельзя. Посоветовался с агрономом и дал команду очесывать головки прямо на поле.

— Значит, семян вы совсем не соберете? Странно, — озадачился корреспондент. — Что же я напишу о механизаторе, который ведет уборку таким способом?

— Из двух зол приходится выбирать меньшее: важно спасти льнотресту, потому что основной доход от нее.

Сергей Карпухин остановил трактор-колесник, подошел, вытирая руки ветошкой.

— Здравствуй, Сергей! Вот приехал товарищ из газеты. Как твои успехи?

— Вчера гектаров шесть вытеребили, сегодня дадим больше. Помощника нашел, Степан Данилович. — Показал на Генку Носкова, переминавшегося возле комбайна. — Технику любит, я из него скоро сделаю тракториста.

— Геннадий, подойди сюда, — обрадовался Ерофеев. Он разглядывал Генку с любопытством и даже недоверием, как будто перед ним стоял совсем незнакомый парень. Генка стеснительно трогал заляпанную маслом кепочку, добродушно улыбался, обнажая редкие зубы.

— Я смотрю, ты после школы так никуда и не ездил. Остаешься в колхозе, что ли?